что-то в подсобке

Мы играем в пятнашки довольно необычным образом: серией блицев. Как бы прыжками. Так мы еще не делали, но ведь и мир еще не бывал таким, как сейчас. Может, сейчас тут так эффективнее. В общем, вот текст из нынешнего хопа игры, а потом положу сюда еще и предыдущий, потому что вроде как этого не сделала.

Травка получила послание самым простым образом: в конверте, на бумажке. Бумажка внутри была цвета охры, знакомый клочок крафта с той стороны, из горного города, язык - совершенно незнакомый. Ну, да это не беда, с той стороны всё будет понятно, главное - туда пройти. Проблема была только в том, что Травка как раз простудилась, традиционная уже весенняя перезагрузка, то ли способ похудеть к лету, то ли битва лесных и городских духов за своего шамана. Но теперь в состязание за Травку включилась третья сила, с которой, видимо, придётся считаться. Северные шаманы тоже так делают: один шаман обслуживает несколько деревень, приходится много двигаться. Ну вот и Травке придётся.

Как назло, за бортом стоял один из самых холодных дней весны, так что Травка надела дублёнку, тёплую, но катастрофически не модную для той стороны, без единой картинки. Она уже успела понять, что одежда без узоров считается там ну так себе одеждой. С другой стороны, она шла делать дело, каким бы оно ни было, так что можно считать тулуп простецкой спецовкой. Зато шапочка удалась: в этот раз она была в разноцветную полоску, с рожками, ушками и кисточками, нормально всё, будет внимание отвлекать. Да и обувь у нее тамошняя, валенки с вышивкой, люди же всегда сначала по обуви оценивают, всё в порядке.

Еще один минус заключался в том, что проходы Травка легко находила по запаху, но сейчас, как назло, никаких запахов не чувствовала из-за адского насморка, продолжавшегося уже дней десять. Так что плана действий не было никакого. Видимо, бродить по улицам, пока не почувствуешь хоть что-нибудь, не носом, так хоть пятками.

Бродить по улицам оказалось приятно, несмотря на мороз, и даже немножко жарко: ветра не было совершенно, солнце припекало, и голова кружилась меньше, чем дома. Всё равно хорошо, что из дома вышла, даже если не удастся пробраться и поработать. И вот тут-то и вышла польза от отсутствия ветра: почувствовав на щеке движение воздуха, Травка свернула за ним во двор, потом в еще один, потом в щель между гаражами - и таки вышла удачно на галерею, ведущую вниз, к пирсу, и вверх, за скалу, куда-то на верхние улицы. Ну вот, всё получилось.

Поспешно развернула бумажку. Действительно, незнакомые буквы обрели тут смысл! "Третья рыночная площадь, антикварная лавка Йозефа бен Гилеля, очень нужна помощь мастера, что-то завелось непонятное". Ну, рынок - это просто. Он на самом верху. Куда бы ни шел, иди вверх, мимо рынка не промахнёшься. Характерная примета рынка - кипящие скалы, все в ямках и дырках, как будто, когда они формировались, в них пузырилась вода. Травка побрела наверх, радуясь, что и погода тут оказалась похожая: морозец, солнце, только небо не голубое, а бирюзовое, разница небольшая, а всё-таки заметная. Немножко заплутала. Для жителя плоского города вся эта разноуровневость - слооожно. Вдруг оказалась у подножия вертикально вздымающейся вверх скалы, на которой явно не было рынка, и ничего не было, а вид от неё был такой, что, может, ну и фиг с ним, с рынком? А, нет, вот же он, чуть ниже, но почти на такой же высоте, надо только немножко спуститься и подняться с другой стороны покрытой вросшими в скалы домами седловинки.

Рынок был полон народу, так что было у кого спросить, где тут антикварная лавка Йозефа бен Гилеля. Старалась не смотреть по сторонам, потому что антикварные ряды были после одёжных, а от местных одёжек трудно было оторвать глаза. А местных денег еще не было, и совершенно непонятно, что пожертвует ей этот бен Гилель.

Ожидала увидеть такого классического старого еврея, ну, там, жилет, кипа, бородка, а открыл ей звонкий и тонкий молодой человек с трагическими глазами в вышитом камзольчике, из которого он явно вырос.

- Это вы Йозеф? - спросила она, - вы мастера вызывали?

- Да, я, - закивал юноша, - мне вас Деметриос посоветовал. Я эту лавку недавно унаследовал, еще только разбираюсь в этом всём, и что-то тут мне плохо совсем, а мать расстроится, если я не справлюсь. Мы эту лавку держим уже шестнадцать поколений. Нельзя вот так просто взять и продать. Но если я тут умру, ее и передать будет некому.

- Ну уж сразу умрёте, - покачала головой Травка, - погодите, я осмотрюсь.

Сняла дублёнку, повесила на вешалку у входа. Лавка была наполовину выдолблена в скале, наполовину построена из аккуратных песчаниковых блоков, прилавок, конечно, каменный, и все полки и выставочные места были прямо выдолблены в мягком пористом камне скалы. Трудно разбираться, когда тут такая красота. Травка, может быть, всю жизнь мечтала жить в какой-нибудь Каппадокии, где, если тебе нужна полка, ты можешь выскрести ее из стенки хоть ложкой и поставить туда всё, что нужно. Но что-то тут явно было. Травка расчехлила бубен и принялась постукивать. Да, точно есть, но тут столько всего, что поди еще разберись. Общее настроение в лавке было, несмотря на все ее красоты, скорее гнетущим. Из толпы вещей вычленялись отдельные предметы: какая-то чудесная посуда, резные шкатулки, курительные трубки, сосуды для вина, для горячих напитков, для непонятно чего, головные уборы, обувь, письменные принадлежности, кофры сложной формы, стеклянные пузырьки, непонятные механизмы. Каждый предмет в отдельности выглядел приятно - а в целом в лавке действительно было плохо. Эх, будь у меня обоняние, подумала Травка, может легче было бы. В лавке горел камин: там явно горели не дрова, а что-то вроде каменного угля, Травка подтащила к огню удивительной красоты резную скамеечку, присела и сообщила хозяину, напряженно ожидавшему за прилавком:

- Я тут бубен подсушу и немножко постучу, я чувствую, что у вас тут есть какая-то плохая штука, но мне еще надо ее вычислить. Подождёте, ничего страшного?

- Да-да, конечно, я понимаю, отец тут много собрал всяких вещей, и дед... - Юноша явно хотел продолжать, но по взгляду Травки понял, что не надо. Травка подкинула в огонь принесённую с собой веточку можжевельника. Не запах, так хоть само осознание, что горит можжевельник, должно помочь. Нестерпимо хотелось высморкаться, и Травка не стала себе в этом отказывать. Ее репутация мастера зависит не от сопливости, а от успешности всего предприятия.

Когда не знаешь, куда смотреть, лучше всего - смотреть везде, превратиться во всё. Сначала Травка даже слегка переборщила, растянула себя по всей третьей Рыночной площади, чуть не потерялась в пещерах и отверстиях торговых площадей, в хвойных кустах, в спящих ящерицах и не спящих котах, в ищущих и торгующих людях, но потом собралась и стянулась к месту, где было что-то тёмное, очень противное, это надо было убрать, и оно было рядом, но не прямо здесь.

- А у вас же есть какая-то подсобка, - сказала она вслух, не выходя до конца из транса, - да-да, вон там, - пошла туда, не переставая постукивать в бубен и остановилась у запертой узкой, но двустворчатой дверцы. - Ну вот, это там у вас что-то плохое. Что вы там держите? Сушеные человеческие головы?!

- Одна сушеная голова действительно есть, - потупился Йозеф, - это из-за нее, что ли, у меня проблемы? Странно, она-то сама меня совершенно не пугает. Голова и голова себе.

- Лучше откройте, будем разбираться.

Там, внутри, действительно была сушеная голова, и в ней не было ничего необычного. Биологический препарат, видимо, из университета, в стеклянном контейнере, часть черепа выпилена, чтобы было видно, что там внутри. Никакого ужаса она не вызывала, и эта женщина явно давно уже в этой голове не присутствовала. Но какой-то ужас тут был. Небольшая пещерка вся была занята коробками и сундучками, и было в ней неприятно.

- Так, знаете что? Я тут побуду некоторое время, а вы подождите снаружи, - попросила Травка, - мне нужно сосредоточиться.

- Но отец меня учил никого в кладовую не пускать, - нерешительно возразил было молодой человек, - но ладно, вы мастер... если что - зовите.

Травка соврала - ей надо было как раз рассредоточиться. Тут, кажется, не бубен нужен был, а варган, так почему-то показалось. Кстати, в кладовке было гораздо холоднее, чем в основном зале, но не настолько, чтобы возвращаться за дублёнкой. Достала варган, приложила его к зубам, зажужжала и принялась смотреть по углам другим зрением.

Ох, срань господня! Вот они где! В углу обнаружился какой-то тёмный тряпичный предмет, другим зрением различимый слабо, зато как отлично различались какие-то мелкие юркие многолапые существа, скользкие, как шуршавы травкиного детства, с непонятным, скорее, насекомым сознанием, чужие и противные. Этих лучше не успокаивать и не приручать, их поубивать всех надо, как клопов! Эх, Лисс бы сюда. В этом городе у Травки была коллега, девочка со стеклянным ножом, вот она точно знала, как убивать духов, а у Травки представления об этом были смутные. Телефонную связь в горном городе еще не изобрели, так что Травка понятия не имела, как найти тут Лисс. Придётся справляться самой. В конце концов, с шуршавой-то когда-то справилась. Надо посмотреть, что это за хрень, которую эти твари облюбовали. Только там, в хрени, эти твари. И высморкаться опять пора. Травка вытащила из кармана носовой платок - большой, многоразовый, чтобы не разбрасываться по другим мирам салфетками - и тут вся эта мелкая шушера рванула к ней и мигом населила влажную ткань. Похоже, такого рода существа просто любят предметы, вызывающие тяжелые эмоции, а насморк уже бесил Травку несказанно. Травка хлюпнула носом, поводила платком над тёмной сумкой - это была, оказывается, сумка какого-то знакомого вида - чтобы собрать последних духов, если они замешкались - метнулась в зал и швырнула платок в огонь. К счастью, уголь горел достаточно жарко, чтобы одолеть мокрую тряпку, и через пять минут, к облегчению и самой Травки, и Йозефа, от платка осталось только несколько клочков серой золы.

- Хорошо-то как, - задумчиво признался Йозеф, - что это было?

- Это были чуждые духи, - объяснила Травка, - я их поймала в платок и сожгла. Теперь они по ту сторону огня и в ближайшее время вернуться не смогут. Но мне ужасно интересно, в чем они сюда приехали.

- Мне тоже. Я не очень хорошо знаю, что там у отца было в кладовой. Знаете что, тащите эту вещь сюда, я пока не рискую надолго оставлять зал.

Травка не возражала. Сумка оказалась очень знакомой. Множество таких сумок она встречала дома, в Питере. В них носили спортивную форму, ходили за покупками, не особенно-то любили, но в каждом доме так или иначе такая встречалась. Сшиты они обычно из толстого капрона, молния у них, как правило, давно сломана, в общем, к гадалке не ходи, из травкиного мира вещь. Внутри оказалось тоже знакомое: отвратительная советская каракулевая шапка с опушкой из норки. Очень старые огромные потрескавшиеся наушники с выдвижным микрофоном и проводом, грубо переделанным на мини-джек, со скотчем вместо изоленты. Кусок тяжелого плотного черного сукна. Милая маленькая коробочка с мелкими стальными перьями для рисования, такие перья очень любят художники, но, попробовав одно на пальце, Травка поняла, что они, скорей всего, царапают бумагу. Жестяная коробочка из-под американского табака "Принц Альберт" (Травка хихикнула). Коробка выглядела симпатичной, но при попытке ее закрыть немедленно открывалась. Увесистый повербанк. Перьевая ручка с треснувшим колпачком и с золотым пером, у которого оказался наполовину откушен кончик. И три шляпы винтажного дизайна. Шляпы были вроде ничего, но, осмотрев их, Травка поняла, что у каждой поля выкроены отдельно и примётаны большими и грубыми стежками, а потом место стыка замаскировано ленточкой. В общем, все вещи в этой сумке оказались приметами тяжелого прошлого травкиного мира, и кто знает, как и зачем они оказались в подсобке здешней антикварной лавки.

- Может, отец и мог это всё выгодно продать, - покачал головой Йозеф, - но я, пожалуй, не возьмусь. Ладно, я понял. Кладовую надо разбирать. Приятно было думать, что там какие-нибудь таинственные сокровища, но это же ужас какой-то. И что, вот это носили на голове? Где? Зачем?

- Это в моём городе, - призналась Травка, - я могу это всё обратно унести.

- Да, пожалуй. Гнетущего ужаса больше нет, но мне всё равно от этой коллекции не по себе. Знаете что? Хотите вина?

Травка, секунду подумав, согласилась. А у вина внезапно обнаружился аромат! Кажется, неведомые тварюшки, уходя в платок, прихватили с собой и травкин вирус; или просто время подошло.

На обратном пути Травка уже внимательнее смотрела на местные одёжки, но на вышитый тулупчик полученного от антиквара пожертвования всё-таки не хватило. Ну и ладно, дома неукрашенность дублёнки никого не расстраивает. Да и сколько там уже той зимы осталось.

часы с совой и другие штуки

А это вот текст из позапредыдущего хопа игры. Предыдущий я пропустила, потому что вертолёты были в моей голове и насморк в носу. А теперь даже хватило и на текст написать, и к себе перевыложить. Потому что хочу, чтобы эти маленькие белые следы были и у меня. Кроме того, оба текста оказались приблизительно на одну и ту же тему, что, в общем, и не страшно, учитывая, что это всё фактически одна и та же книжка.

- А если повернуть эти часы лицом к стене, у нас будут часы с дятлом, - с сомнением сказал Ёксель.

- Стены-то войлочные, - покачала головой Яна, - дятел увязнет.

Часы достались в груде всякого другого. С тех пор, как Ёксель снял себе мастерскую в новом лофте на Васильевском, она немедленно начала наполняться странным: посудой в форме драконов, трехногой мебелью, пиджаками былых эпох, коробками с пуговицами, кривыми подрамниками. Лофт Ёкселю достался совсем пустой: голые бетонные стены, даже дверь пришлось навешивать самим, пыльное окно и железные балки потолка, а больше в помещении ничего и не было. Ну да ничего страшного: лофт быстро оброс благодаря добрым людям и сообществу "Страшные вещи". Например, переноской электричества в этой мастерской работала ярко-розовая свинья, вся покрытая пятачками. Стены Ёксель обнёс конструкцией из бруса, надеясь потом навесить на нее что-нибудь художественное, по мере появления материала, и тут девочек унесло в войлок, и все как безумные принялись валять из цветной шерсти абстрактной формы войлочные коврики и набивать их на стены в случайном порядке. Все мечтали о ковре, но для ковра надо было собираться всей компанией и валять его прямо на месте, а до воды в лофте надо было идти до конца коридора, да и вода там была только холодная. А потом ковёр и вовсе потерял актуальность, потому что мастерская заполнилась странными предметами. Кубометр книжек. Коллекция резиновых троллей, среди которых были раввин, католический священник и друид. Половинка ванны, отпиленная болгаркой и обёрнутая монгольским одеялом. Огромный рулон крафтовой бумаги, закатывать который пришлось втроём. И, наконец, собственно мольберт Ёкселя, ради которого всё и затевалось - затиснутый в угол и забытый, потому что Ёксель который день сидел с книжками и скотчем и заворачивал книжную лотерею.

Запланировали на выходные акцию: раздачу страшных вещей с лотереей. Потому что мастерскую надо отбивать, а от вещей избавляться. Всё случилось спонтанно: сначала Ёкселю пришлось нарисовать в темном дворе бычка, а потом оказалось, что не рисовать не получается, и всё завертелось. Из ниоткуда нарисовалась компания милых сумасшедших девушек, войлочные стены, начались акции, перфомансы и жертвоприношения. Никто не ожидал, что жертв будет так много, и что некоторые из них будут такими сложными для осознания.

Накануне девочки разложили предметы по категориям: отдельно одежду (некоторая с тремя рукавами), отдельно книжки, отдельно всякие неопознанные металлические детали, из которых при желании и при наличии болтов можно было бы собрать звездолёт, но пока никто не собрался, отдельно игрушки, из которых уже отчасти что-то собрали. Теперь Ёксель решил завернуть уже всё, что подвернётся, помечая обёртки намекающими картинками. После первой сессии с обёртыванием скотча в мастерской практически не осталось, пришлось купить эпический совершенно рулон, чтоб уж точно хватило, и целую коробку простых черных маркеров.

- Ладно, я пойду, - раздался голос Яны, и Ёксель с недоумением осознал, что Яна всё еще медитирует на часы, а его самого, кажется, унесло в бескрайнее море крафта и скотча. - Ты тут на ночь, что ли, остаёшься?

- Никакого смысла совершать ошибку и выходить из комнаты, - покачал головой Ёксель, - и вообще давно хотел тут переночевать. Тут такой лабиринт.

- Ну тогда пока.
Казалось бы, Яна последние полчаса молчала и не подавала сигналов, а без неё всё сразу изменилось. Сразу ощутилось молчаливое пустое пространство лофта, его темнота, гулкость и одиночество. Ёксель встал, поплотнее закрыл обитую войлоком дверь, обошел мастерскую по периметру, а потом всё-таки забил гвоздь в то место стены, где, как он помнил, точно была балка, и водрузил на гвоздь ходики. Оттянул чугунную шишку вниз, завёл ходики прицепленным к шишке ключиком. Ходики послушно затикали, и это немножко спасло обстановку.

Ёксель вернулся к своему занятию. Хотелось всё запаковать до того, как Марсианка принесёт картины. Да, выставка тут тоже планировалась, и Ёксель предпочитал не думать, какими будут эти картины, учитывая, что нарисовано у Марсианки на ботинках. Неважно. Главное, освободить ей место, а дальше пусть всё идёт, как идёт.

И тут оказалось, что у ходиков есть дополнительное свойство: они заставляют напряженно ждать, когда же выскочит кукушка. Полночь Ёксель уже пропустил: завёл часы в ноль десять. Была небольшая надежда на половину первого, но это не у всяких ходиков бывает, а в час будет всего одно ку-ку. А кукушку разглядеть хотелось.

Понял, что, ожидая кукуканья, никак не может сообразить, какой картинкой пометить книжку Дейла Карнеги, и сидит с ней уже десять минут. Отложил книжку и маркер, еще десять минут ходил из угла в угол, потом споткнулся о коробку с фигурками из киндер-сюрприза, еще десять минут разглядывал фигурки, а потом расставил их по подоконнику. В той же коробке нашлась пачка зубочисток и маленькие квадратные бумажки. Человек, притащивший коробку, говорил, что это заготовка для мимимитинга, но не объяснил, что это значит - Ёксель, охваченный нервозностью, теперь понял это сам. Конечно, на квадратиках следовало написать лозунги, наколоть квадратики на зубочистки и вручить персонажам мультфильмов, индейцам и медведикам для провозглашения. Мыслей особенных не было: для много буквенных лозунгов маркер оказался слишком толстым, так что Ёксель написал на бумажках всякое: "Ы!" "Это моё Я" и много раз "Ку-ку". Да когда ж она кукукнет, зараза такая, сколько ж можно ждать!

Теперь их надо было расставить как-то посимпатичнее, и вот этим неожиданно так увлёкся, что, когда раздалось уханье, как-то не сообразил, что это вообще было. Уставился на часы, но дверца уже захлопнулась.

- Эй, - сказал часам, - где куку? Почему угу?!

Подошел к часам, осторожно подковырнул ногтем дверцу. Действительно, внутри сидела маленькая сова с глазами-бусинками. Потыкал в неё пальцем. Надо же, действительно сова, не то чтобы очень реалистичная, но вполне узнаваемая!

Познакомившись с совой, Ёксель расслабился. Ну, сова, подумаешь. Не страньше свиньи в розетках или валяных зверей с человеческими зубами. Вернулся к заворачиванию книжек, назаворачивал за час целую пачку, и с рисованием намёков сложностей не возникло. В два часа сова послушно ухнула дважды.

Так и не понял, чем в удивительных ходиках достигается ухающий звук, но плюнул, потому что начало клонить в сон. Сложил себе кровать из пожертвованных кособоких пальто, завернулся в монгольское одеяло, подложил под голову мятую красную войлочную треуголку, дотянулся до лампы, повышенной из настольных в напольные, хлопнул по кнопке.

Оказалось, не так-то просто заснуть на новом месте. По балкам потолка метались световые квадраты, казалось, кто-то ходит, что-то шуршит, хотя ходить и шуршать было некому. Так и валялся до трёх часов, когда сова заухала, захохотала, вылетела из часов, сделала круг по мастерской, присела на пакет чипсов, сжевала одну чипсину, хлюпнула чаем из ёкселевой чашки, сделала еще круг по комнате и вернулась в часы.

- А, ну да, - сонно пробормотал Ёксель, - ты же сова. У тебя же сейчас самый пик активности.

И уснул - а утром до прихода Марсианки с картинами пришлось спешно оттирать пол от птичьих погадок и маленьких белых следов, похожих на руну Альгиз.