![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kattrendВ прошлом хопе я писала не про дирижабль, потому что умерла Чених, которая играла с нами много лет, и мы провожали ее как умеем - текстами. И тут я реализовала старую идею с памятником Низами, я много лет на него смотрю без всякого толка, а тут внезапно и нужный стих нашелся, и толк возник, и проложил путь моей героине.
Ничего с собой не взяла. Ну, как ничего: девочка не бывает без сумки, а в сумке всегда что-то да есть, но это всё мелочи. Губная помада, наполовину стёртая актуальными надписями на стенах (попробуй закрась написанное губной помадой), два китайских маркера-кисточки, один цвета щитосемидори, другой - цвета мицуасаги. Полуразряженный смартфон, какие-то бумажные деньги, кованый гвоздь из недоступной более Норвегии и карманное зеркальце от не существующего больше друга. Бесполезная, в общем, ерунда. Вышла, чувствуя уже не страх, не боль, а что-то вроде мутного отвращения. Оно было в последнее время фоновым, но дома, на жарком пятом этаже, на солнечной стороне терпеть его стало совсем невозможно. Даже закат дела не облегчил: в квартире было всё так же душно и мутно. Вышла прямо в домашних шортах и топике, ну и ничего, многие в городе сейчас так ходят, лето припоздало, вот и уходить не спешит, все мы тут в одной сауне, чего стесняться.
Через пять минут с раздражением обнаружила, что пробираться приходится в толпе, а ведь девять вечера, куда они все? Пробираться тем неприятнее, когда не знаешь, куда, собственно, идёшь. На прогулку не похоже. Свернула на проспект, пересекла светофор, а там, ускользая от очередного плывущего навстречу острова вечерних гуляк, нырнула в сквер и оказалась прямо у памятника Низами Гянджеви. Поэт на памятнике сидел, как бы охраняя широкий стрельчатый портал. Усмехнулась: а ведь с тех пор, как его поставили, думала: вот хороший портал, надо только подобрать подходящие стихи, чтобы он меня пропустил. Думала, а не делала. Чего тянула, спрашивается? Подобрать текст, когда в кармане смартфон, проще простого. Присела на лавочку, достала сигарету, набрала в окошке гугла "Низами Гянджеви" и через несколько минут уже снова смеялась: ну надо же, похоже, этот автор-исполнитель с сазом - лучший привратник, чтобы всех запутывать! Даже в его мавзолее, как оказалось, похоронен не он, а какой-то никому не известный поздний армянин. Почему, почему не сделала так раньше? Могла бы не застать всего этого испанского стыда, а теперь придётся идти с ним. Нервно оглянулась, выкинула окурок в урну, подошла к постаменту, подпрыгнула, взобралась на него - сидящий привратник оказался выше, пропела в его бронзовое лицо:
"Тропы мне ни в духан, ни к богу нету.
И тут и там покорен я запрету:
В мечеть пойти—пристало ли гуляке?
В кумирню — презираю чашу эту.
А все же есть, меж храмом и кумирней,
Один лишь путь. Его открыть бы свету!"
Голова закружилась, впрочем, голова и так часто кружилась в последнее время - то ли от жары, то ли от отвращения. Переступила вперёд - и оказалась по другую сторону портала.
Лестница вела вниз и, упершись там в каменную стену, завернула дальше, вниз и вниз. Похоже, куда-то поэт всё-таки её пропустил, несмотря на то, что стих был зачитан не в оригинале. Небо было такое же, жаркое, темно-синее, а вот рельеф местности - штука в плоском городе удивительная и манящая. Сделала шаг, еще один. Грех отказываться, когда предлагают изменить высоту. Некоторое время спускалась меж двух белых известняковых стен, похоже на Иерусалим, тоже теперь труднодоступный, но не он. Хотя, вот впереди что-то вроде маленькой перголы перекинуто через спускающуюся улицу, и прямо посреди перголы свисает отличная виноградная гроздь. Оборвала гроздь и пошла дальше, отщипывая по ягодке. Пожалуй, этот виноград был даже вкуснее, чем украденный когда-то в квартале Монтефиори. Но смысла в этом новом мире оказалось не больше, чем в прежнем, насквозь испорченном. А вот плюс нашелся: полное безлюдье, это ли не счастье? "Что за лабиринт, ни поворотов, ни ответвлений", - засмеялась, вспомнив цитату из фильма, и тут же ответила себе: "Ты неправильно смотришь". В сумерках узкую щель другой улицы действительно трудно было заметить, но вот же она - ведущая влево и вверх совсем узкая улица-лестница.
В цивилизованном городе в этом месте стоял бы светофор, потому что в таком узком проходе двое разойтись смогли бы, только тесно обнявшись, а обнимать кого-то из этих несчастных совсем сейчас не хотелось бы. Впрочем, в проходе никого и не было. Лестница, несколько раз повернув, внезапно закончилась, распахнулась всем полушарием сумеречного неба. На вершине холма темной тенью возвышался какой-то памятник, похожий на поставленный вертикально полуразвёрнутый рулон бумаги. Снова промелькнуло израильское воспоминание: было же что-то такое, там вообще в порядке вещей встретить рядом с камнями древней цивилизации футуристичное и непонятное современное искусство. Отбросила назад веточку от съеденного винограда, подошла поближе. Вынула из сумочки телефон, разбудила экран, сети, конечно же, нет, кто бы удивлялся. А заряда хватит на пару минут, если включить фонарик. В свете фонаря оказалось, что листов как-бы-бумаги, металлической, на самом деле, два, и они вьются друг вокруг друга так, чтобы получился проход. И все они покрыты значками, которые любой опознал бы как письмена, но вряд ли смог бы прочитать. Вошла в узкую тёмную щель, прошла её всю, с другой стороны криво висела узкая длинная вертикальная дверь, оставшаяся на одной петле. За дверью было то же самое: тёмное, без единого огонька, безлюдное заросшее чем-то пространство ниже вершины холма. Эх, и никакого другого мира. Вернулась в щель памятника, и вдруг поняла: дверь - это корешок книги, а извивистые стены - ее листы. Когда-то чинила книжки. Посветила на нижнюю петлю: да у неё же просто вывалился стержень! Но, поискав в белых камешках, которыми было засыпано основание памятника, так стержня и не нашла. Порылась в сумке, нашла норвежский гвоздь. По отдельности он охотно влезал в пазы петли, оставалось совместить. Подпёрла дверь-корешок плечом, ухватила телефон зубами, некоторое время осторожно качала дверь, пытаясь совместить пазы, дверь оглушительно скрипела, и только тут стало понятно, как здесь до сих пор было тихо. Наконец, пазы сошлись, гвоздь вошел в них по самую шляпку, дверь закрылась, телефон погас.
Надавила на кнопку и сразу почувствовала бесполезность. Бессмысленный пластиковый прямоугольник. Подняла голову: сверху над чернотой стен нависала синяя змея сумеречного неба. Нащупала край двери, толкнула и снова услышала уже знакомый неприятный скрип.
А потом стало много сразу всего: света, звука, запахов, людей, ветра. После темноты безлюдного мира с памятником-книгой пришлось несколько минут стоять, зажмурившись, слушая, обоняя. Кажется, пахнет всеми пряностями разом, какой-то вкусной едой, а еще воском, незнакомой травой и козьей шерстью, и всё это сразу! И всё это звенит, разговаривает, где-то в отдалении звучит музыка, может быть, и саз, зря, что ли, вошла на эту дорогу через портал Низами, но почему-то гудит что-то похожее на клаксон, и одновременно фыркает какое-то животное. Осторожно приоткрыла глаза. Вокруг кипел яркий южный рынок со всеми его красками и пряностями, а за спиной вместо металлической книги возвышались две высоченные белые колонны, похожие на космическую ракету-катамаран.
- Деточка, - услышала она, - что ж ты одета, как бедный мальчик, тебе бы платьице! У меня есть красивые, в самый раз для тебя!
Обернулась. Из вороха развешанных над прилавком разноцветных шмоток выглядывала обаятельная старуха со здоровенным шнобелем. На голове у старухи яркий тюрбан, в ушах серьги-капельки. И она уже протягивает какую-то черно-красно-желтую тряпочку, очевидно, обещанное платье. На самой старухе платье с очень богато вышитым лифом, и впрямь, такое бы надеть не грех, но вряд ли на этом рынке принимают рубли.
- Я же не смогу его купить, - улыбнулась, - да я и не очень-то деточка. Взрослая уже.
- Ай, да ну, не прибедняйся. Совсем ты еще юная! В твоём возрасте надо прихорашиваться, - старуха вышла из-за прилавка, оглядела с ног до головы, - а если денег нет, можно и поменяться. Что-то же у тебя есть? Да вот и эта одежда. Девочке такое не к лицу, но мальчику подойдёт. Ну, заходи, посмотри, что у меня есть. Если это не понравится, найдутся и другие!
Обычно от такой настойчивости бежала, как от огня, а тут не устояла: очень уж хороши были тряпочки на вешалке. Лавка, похожая на контейнер без торцевой стены, вся была завешана чем-то таким, что хотелось носить, но дома всё это выглядело слишком этничным для города. А здесь-то чего стесняться. Я уже никто посреди нигде. Что хочу, то и ношу. Заметила кирпичного цвета рукав с кисточками на манжете, потянула, а там и дальше были кисточки, и вышивка, и широкая юбка, и довольно широкая горловина, красотища! Тут одними шортами не расплатишься.
- Вот, - показала хозяйке лавки, - это. Можно примерить?
В конце лавки-контейнера нашлась занавеска, и зеркало, посмотрела на себя, почти не узнала. А, ну да, макияжа же нет никакого. Достала из сумочки кисточку цвета мицуасаги, нарисовала стрелки у глаз. Вышла в лавку в платье, спросила "Ну, как?"
- Прекрасно, прекрасно! Как на тебя сшито! А глазки ты чем подвела? - присмотрелась старуха.
- Вот, - показала свою кисточку, - фломастер.
- Надо же, - удивилась хозяйка лавки, - фломастер, а с кисточкой! И цвет такой приятный, настоящее индиго! Давай так: я тебе платье, ты мне эти свои штанишки, майку и фломастер. И по рукам. Пожалуй, за твою мальчишечью одежду платья жалко, а с фломастером в самый раз будет.
- Ничего себе, спасибо! - в платье было очень уютно. Не жарко и вообще как-то легко. Как будто два года уже сведённые плечи начало отпускать, хотелось бежать вприпрыжку, чтобы широкая юбка летела следом. Даже и удивилась лёгкости сделки, но как-то не всерьёз, как во сне. Если тут такие правила игры, то почему нет. Поклонилась старухе и отправилась слоняться по рынку.
Оказалось, на этом рынке вообще легко меняются. Видела, как к ковровой лавке подъехала повозка, похожая на очень странный автомобиль, с прицепом крайне дизайнерского вида, вышел полный водитель в вышитой рубахе и маленькой шапочке, отцепил прицеп, руками закатил его в лавку и через несколько минут вышел оттуда с рулоном. Раскатал ковёр прямо по проезжей части, подъехавшие с двух сторон водители не возмутились, а тоже вышли и принялись его разглядывать. Тоже подошла, потому что узор ковра как-то затягивал, невозможно было не посмотреть. Обнаружила, что некоторые фрагменты растительного узора меняют цвет в зависимости от точки обзора, водителям тоже это всё явно понравилось, они одобрительно похлопали совершившего удачный обмен по плечам, тот смотал ковёр и все разъехались. Бродила по рядам с музыкальными инструментами, было там и что-то, напоминающее саз, привет, Низами, где бы ты ни был. Бродила по кустам с бирюзовыми листьями, даже сорвала один листок, и тут обнаружила у нового платья отличные глубокие карманы. Да тут еще лучше, чем можно было бы представить! Добрела до рядов с едой, там вкусно пахло хлебом, и странно - пряностями, там пекли лепёшки и складывали в них совершенно незнакомую на вид начинку, за лепешки расплачивались темно-зелёными монетками, тут не видно было, чтобы кто-то предлагал бартер. Вот это жалко: от всех этих запахов сосало под ложечкой. И очень хотелось кофе и покурить. Сигарет было еще полно, как-то совсем забыла, что можно курить, погрузилась в игру в этническую девушку на южном базаре, а ведь в мегаполисе выросла. Вдруг потеряла интерес и свернула туда, где казалось тише и не было лавок.
Улочка вела вверх, в сторону, кажется, площади. И оттуда пахнуло свежестью - вот тут поняла, что в узких проходах базара, пожалуй, душновато. Поднялась мимо окруженного низким забором сада - и за садом открылась площадь с фонтаном перед красивым зданием, которое могло быть как мэрией, так и храмом, кто их разберёт.
С удовольствием окунула руки в фонтан, плеснула на лицо. Прекрасная вода, и никакой тебе хлорки. Ой, а на дне-то монетки! Зелёные монетки разного размера. Закатала рукав по самое плечо, дотянулась до дна, подобрала несколько. Забавно, неужели, этот обычай работает вообще везде? Монетки были покрыты растительными узорами и никаких лиц на себе не несли, а у некоторых была еще и дырка, как у арабских. Насобирала целую горсть, подумала: ну вот, можно спуститься и поесть - и вдруг передумала и выпустила монетки из руки, дав им лечь обратно на дно. Потому что увидела памятник.
Это была женщина трёхметрового роста с тонким печальным лицом и в плаще с капюшоном. Она протягивала руки вниз, словно предлагала обнять зрителя, но ничего бы не вышло - ниже пояса она состояла из одного плаща, и желающий обняться просто вошел бы в неё. К тому же, туда вели удобные ступеньки, не придётся забираться, как на постамент поэта. Интересно, а этой что надо сказать? О чем она вообще? Хотя, всякому было понятно, о чем. Всякий хотел бы иногда к маме на ручки. Но наша цель не взобраться к маме на ручки, а найти хоть какой-то смысл, нет? Поднялась по ступенькам, вошла в проём плаща прекрасной незнакомки, ничего не произошло. Внутри памятника было как в колоколе: металлические стены собирали звуки окружающего мира - ветер в ветвях, далёкий шум рынка, еще более далёкое море - и отражали его в уши находящегося внутри, только и всего. Никаких проходов не открылось. Вздохнула, и вздох тоже отразился от стен и вернулся. Тихонько запела, вдруг заинтересовавшись, как тут циркулирует звук - и уже на второй ноте поняла, что чертовски давно, два бесконечных года ничего не напевала себе под нос, а ведь привычка когда-то казалась неотвязной. Так жалко вдруг себя стало, что заплакала, даже заревела, и ведь тоже не ревела много-много лет! И оттуда, из плача, продолжала петь, чтобы выкричать, выпустить из себя весь этот испанский стыд, всё отвращение, всю безнадёгу последних двух лет. Мне этого не надо! Я никто. Посреди нигде. Посреди где-то. Даже не подумала, что там, на площади, могут быть люди, которых этот выплеск может как-то задеть, шокировать, расстроить. Какая разница. Потом сидела, свернувшись, дышала, выплакивала остатки слёз по жизни, утратившей смысл.
Оторвав от коленей мокрые глаза, обнаружила, что вокруг вовсе не тёмные металлические полы плаща, а что-то очень похожее на станцию метро. Круглый тоннель, платформа, какие-то надписи, яркие фонари, толпящиеся вокруг люди. У людей была очень белая кожа и очень плавные движения, они струились вокруг, как спокойные рыбы. Грохот нарастал, подъезжал поезд. Женщина рыба оглянулась на неё от края платформы, подняла брови, плавно развернулась и шагнула назад.
- Не плачь, - тихо сказала она, - держи яблоко. Надеюсь, у тебя есть билет.
Билета не было, но это было совершенно неважно. Поезд подъехал и оказался открытым, как кабриолет. Наверное, в него можно было запрыгнуть, но были и двери, похожие на калитки в заборе, символические. Каждый подходящий к дверям совал в щель рядом с дверью какой-то тёмный прямоугольник, дверь открывалась, закрывалась снова. Затора не происходило только потому, что дверей было много. Наудачу подошла и сунула в щель бесполезный уже смартфон. Тот вошел плавно, как будто для этого и была создана его тонкая электроника. Дверь открылась.
Сиденья в вагоне располагались, как в автобусе, гуськом, но по одному. Вот и хорошо, что по одному. Прижимая к груди красное яблоко, села на одно из сидений, прислонилась к борту поезда. Поезд тронулся так же плавно, как двигались местные жители, медленно поехал по тёмному тоннелю, потом вынырнул на свет, и земля как-то очень быстро убежала вниз. Поезд ехал между высоченных домов-башен, между некоторыми были перекинуты мостики, основания домов терялись где-то внизу, в тумане. Местами туман разрывался, и была видна зелень. На поворотах было видно, как в тот же туман уходят опоры эстакады. Поезд ехал не слишком быстро, дух не захватывало, просто приятно обдувало разгорячённое долгим плачем лицо. "Станция Центральная библиотека, - сказал голос из динамика в борту поезда, тихо, как будто лично, - следующая станция Памятник". Подумала: это мне, надо там выйти. И вышла на обдуваемую всеми ветрами платформу на захватывающей дух высоте.
- Простите, а где памятник? - спросила в пространство, но ей ответил весёлый мальчишечий голос:
- Так это надо через мостик перейти.
- Этот?! - из середины платформы куда-то действительно вёл мостик, на первый взгляд, совершенно утлый, ненадёжный. Но, приблизившись, поняла, что не так всё страшно. Да, конечно, у мостика было стеклянное дно, но зато и надёжные перила. Да и анфас он вовсе не был никаким таким узким, нормальный пешеходный мост, и вот по нему уже идут подростки, один из которых и ответил на вопрос. Яркие, с разноцветными волосами, у некоторых и глаза обведены безумной ассиметричной подводкой. У всех за плечами матерчатые торбочки с чем-то прямоугольным - учебники? Книжки?
Мостик привёл на круглую решетчатую площадку, под которой внизу виднелся сад, разбитый на крыше дома, стоящего на еще более зелёной крыше другого дома, и так ад инфинитум, какая разница, всё это не имело значения, потому что памятник представлял собой смеющегося трёхметрового чувака, размалёванного во все возможные цвета и стоящего на руке и ноге, как будто начал делать "колесо", да так и застрял. Самый знаменитый местный мим? Подростки меж тем расположились кругом, привалившись к загородке площадки с памятником, начали доставать книжки, бутылки с водой, кто-то достал и книжку, и бутерброд.
- Простите, а что происходит? - удивилась в пространство, - я думала, вы достанете краски и будете его красить.
- Зачем, тётя? - засмеялся тот мальчик, который ответил про мост, - это же Теренсий Хоакинский, и он уже покрашенный. А мы пришли к экзамену готовиться.
- А почему сюда?
- Ну так считается, что профессор истории как-то помогает. Ну, это обычай такой. Если читать учебник при нём, запоминается лучше. Предрассудок, конечно. Но модный! - объяснил подросток, - Кто мы такие, чтобы пренебрегать модными предрассудками.
- Погоди-погоди, профессор истории?! Почему же он пляшет?
- Ну так чтобы понять историю, иногда надо так извернуться, - усмехнулся мальчик и уткнулся в книгу.
- Подожди, еще минуточку. Я никого не оскорблю, если под ним пройду?
- Оскорбите?! - удивился подросток, подняв глаза от книги, - ничего себе постановка вопроса. Конечно, нет, ходите, куда хотите. Он же титановый, что ему сделается.
Вдохнула, выдохнула и прошла под склонённым лицом странного профессора. И - ничего не случилось. Та же платформа на воздусях, те же ребятишки. Надо что-то сделать? Ответить на исторический вопрос? Сплясать? Вот вечно так. Покопалась в сумочке, в которой было всё меньше содержимого. Обошла памятник и снова заглянула в лицо профессору. Тот ухмылялся и поднимал одну бровь, а другую наоборот иронически опустил. Может, здесь и остаться? Вон какие тут профессора отличные. Но очень уж тут всё высоко и плавно. Чего-то не хватает. Нащупала в сумочке маленькое круглое зеркальце, когда-то отжатое у милого друга, а тот унёс его из универа, отвинтив от списанного винтажного микроскопа, с этим зеркальцем как-только не играли, даже рассказ про него писали, а теперь и друга нет, и универа нет, и испорченный мир оказался так далеко, что уже потерял не один смысл, а по крайней мере два. Примерила зеркальце к брови профессора, подошло, и с нажимом вдвинула его между бровью и щекой. Теперь профессор словно держал лицом монокль, и выглядел как-то более серьёзно и въедливо, чем без зеркальца.
- Ух ты, - услышала сзади девичий голосок, - а ему идёт!
- Вот и я так думаю, - вздохнула и снова шагнула между рукой и ногой, и на этот раз всё получилось. Вышла не на сетчатую металлическую платформу, а на самую настоящую грунтовую дорожку между настоящих начинающих желтеть кустов. Здесь снова были сумерки, и это были осенние сумерки, довольно прохладные. Впереди светил тёплыми огнями то ли дом, то ли коттедж, едва видимый сквозь кусты, и дальше за ним тоже были домики и сады. Опустилась на землю, и вцепилась в неё пальцами. Земля! Родненькая! Простая, обычная. После небесного города запах земли был даже лучше запаха кофе, который тут тоже был. Сидела на земле, закутав ноги в юбку, и думала, что надо бы зайти в этот дом и выпросить, что ли, хотя бы шаль, потому что здесь настолько нет чертовой жары, что уже начинаешь подмерзать. И тут лицо облизали.
В ухо восторженно дышала небольшая собака абстрактной дворняжьей породы. Человек! - сигналила собака, - ты мне нравишься, человек! Да ты вообще лучше всех! Как насчет погладить собачку? Человек, ты мёрзнешь? Давай, я сяду тебе на ногу, сразу станет теплее!
Ну ты даёшь, думала, обнимая тёплую собаку, нелепо навеки поселиться посреди деревенской улицы с чужой собакой в обнимку, а ведь поселилась бы. Я не чужая собака, сигналила собака, я теперь твоя! И мы не будем здесь навеки поселиться, мы в гости пойдём! Ну, пойдём же! Собака запрыгала вокруг, пришлось подниматься, натягивать до самых пальцев рукава кирпичного платья, идти за ней. Но вела она недалеко: к этому самому дому, в котором горел свет, перед которым горел огонь.
- Кажется, я нашла смысл, - сказала вслух сама себе, - но понятия не имею, что с ним делать.
Со мной надо играть, просигналила собака, и в гости идти. Ну, иди же.
Перед домом горел огонь в уличной печке, на огне длинный пожилой дядька варил кофе, рядом на маленьком столике круглолицая женщина чистила грибы.
- Здравствуйте, - сказала им неуверенно, - меня к вам в гости привели. Это не ваша собака?
- Что-то мне кажется, что это ваша собака, - ответил длиннолицый дядька, - а еще вы, наверное, хотите кофе и плед. Идите сюда скорее к огню.
- Коооофе, - выдохнула сомнамбулически и притянулась к печке и джезве на ней, как к магниту. Рядом с печкой обнаружилась длинная лавка, присела на ее ближний край, ближе к огню, и, как завороженная, уставилась на пенку.
- Ничего, скоро поднимется, - заверил хозяин, - минуточку.
Собака, совершенно умиротворившись, уложила морду на ноги новой хозяйки. И правильно, как раз подумала, что носки тоже не помешали бы.
- Ой, - спохватилась и вынула из сумочки яблоко, - вот. Я не с пустыми руками. Я с яблоком.
- Ой, какой интересный сорт, - вскинулась женщина, - не ешьте его пока, у меня все руки в грибах, а я хочу рассмотреть. Когда у вас будет свой сад, может, и вырастим такие. Можно прорастить семечки, а потом привить на один из местных сортов, обычно хорошо получается.
- Откуда у меня сад?! - удивилась, - я никто посреди где-то, и у меня остался только фломастер цвета щитосемидори и половинка губной помады.
- Да вот хотя бы вон тот дом пустует, - махнул хозяин рукой куда-то в темноту, - там и для собаки места хватит, и яблони еще не совсем выродились. А вот кстати и кофе, - он протянул деревянную чашку, похожую на финскую куксу.
- Ой, а можно я закурю?
- В смысле? А кто вам запретит? Конечно. Кофе и табак отлично сочетаются.
Достала сигарету, прикурила от печки, отхлебнула кофе. Действительно отлично сочетаются. Собака Смысл шумно вздохнула и устроилась на ногах поудобнее. Будущий дом темным уютным силуэтом выглядывал из-за кустов, действительно, можно остаться, играть с собакой в саду, топить печку неудачными рассказами, а с удачными как-нибудь найдётся, что делать. Наверное, в местности, где так всё просто, так или иначе со всем найдётся, что делать. По крайней мере, здесь ничего не вызывает такого отвращения, как там, позади, а некоторые прямо кто тут хорошая собачка, смысл ты мой обаятельный, у кого тут такое мягкое ухо.
В крайнем случае можно будет спросить, как из этой деревни добраться до ближайшего памятника.
Ничего с собой не взяла. Ну, как ничего: девочка не бывает без сумки, а в сумке всегда что-то да есть, но это всё мелочи. Губная помада, наполовину стёртая актуальными надписями на стенах (попробуй закрась написанное губной помадой), два китайских маркера-кисточки, один цвета щитосемидори, другой - цвета мицуасаги. Полуразряженный смартфон, какие-то бумажные деньги, кованый гвоздь из недоступной более Норвегии и карманное зеркальце от не существующего больше друга. Бесполезная, в общем, ерунда. Вышла, чувствуя уже не страх, не боль, а что-то вроде мутного отвращения. Оно было в последнее время фоновым, но дома, на жарком пятом этаже, на солнечной стороне терпеть его стало совсем невозможно. Даже закат дела не облегчил: в квартире было всё так же душно и мутно. Вышла прямо в домашних шортах и топике, ну и ничего, многие в городе сейчас так ходят, лето припоздало, вот и уходить не спешит, все мы тут в одной сауне, чего стесняться.
Через пять минут с раздражением обнаружила, что пробираться приходится в толпе, а ведь девять вечера, куда они все? Пробираться тем неприятнее, когда не знаешь, куда, собственно, идёшь. На прогулку не похоже. Свернула на проспект, пересекла светофор, а там, ускользая от очередного плывущего навстречу острова вечерних гуляк, нырнула в сквер и оказалась прямо у памятника Низами Гянджеви. Поэт на памятнике сидел, как бы охраняя широкий стрельчатый портал. Усмехнулась: а ведь с тех пор, как его поставили, думала: вот хороший портал, надо только подобрать подходящие стихи, чтобы он меня пропустил. Думала, а не делала. Чего тянула, спрашивается? Подобрать текст, когда в кармане смартфон, проще простого. Присела на лавочку, достала сигарету, набрала в окошке гугла "Низами Гянджеви" и через несколько минут уже снова смеялась: ну надо же, похоже, этот автор-исполнитель с сазом - лучший привратник, чтобы всех запутывать! Даже в его мавзолее, как оказалось, похоронен не он, а какой-то никому не известный поздний армянин. Почему, почему не сделала так раньше? Могла бы не застать всего этого испанского стыда, а теперь придётся идти с ним. Нервно оглянулась, выкинула окурок в урну, подошла к постаменту, подпрыгнула, взобралась на него - сидящий привратник оказался выше, пропела в его бронзовое лицо:
"Тропы мне ни в духан, ни к богу нету.
И тут и там покорен я запрету:
В мечеть пойти—пристало ли гуляке?
В кумирню — презираю чашу эту.
А все же есть, меж храмом и кумирней,
Один лишь путь. Его открыть бы свету!"
Голова закружилась, впрочем, голова и так часто кружилась в последнее время - то ли от жары, то ли от отвращения. Переступила вперёд - и оказалась по другую сторону портала.
Лестница вела вниз и, упершись там в каменную стену, завернула дальше, вниз и вниз. Похоже, куда-то поэт всё-таки её пропустил, несмотря на то, что стих был зачитан не в оригинале. Небо было такое же, жаркое, темно-синее, а вот рельеф местности - штука в плоском городе удивительная и манящая. Сделала шаг, еще один. Грех отказываться, когда предлагают изменить высоту. Некоторое время спускалась меж двух белых известняковых стен, похоже на Иерусалим, тоже теперь труднодоступный, но не он. Хотя, вот впереди что-то вроде маленькой перголы перекинуто через спускающуюся улицу, и прямо посреди перголы свисает отличная виноградная гроздь. Оборвала гроздь и пошла дальше, отщипывая по ягодке. Пожалуй, этот виноград был даже вкуснее, чем украденный когда-то в квартале Монтефиори. Но смысла в этом новом мире оказалось не больше, чем в прежнем, насквозь испорченном. А вот плюс нашелся: полное безлюдье, это ли не счастье? "Что за лабиринт, ни поворотов, ни ответвлений", - засмеялась, вспомнив цитату из фильма, и тут же ответила себе: "Ты неправильно смотришь". В сумерках узкую щель другой улицы действительно трудно было заметить, но вот же она - ведущая влево и вверх совсем узкая улица-лестница.
В цивилизованном городе в этом месте стоял бы светофор, потому что в таком узком проходе двое разойтись смогли бы, только тесно обнявшись, а обнимать кого-то из этих несчастных совсем сейчас не хотелось бы. Впрочем, в проходе никого и не было. Лестница, несколько раз повернув, внезапно закончилась, распахнулась всем полушарием сумеречного неба. На вершине холма темной тенью возвышался какой-то памятник, похожий на поставленный вертикально полуразвёрнутый рулон бумаги. Снова промелькнуло израильское воспоминание: было же что-то такое, там вообще в порядке вещей встретить рядом с камнями древней цивилизации футуристичное и непонятное современное искусство. Отбросила назад веточку от съеденного винограда, подошла поближе. Вынула из сумочки телефон, разбудила экран, сети, конечно же, нет, кто бы удивлялся. А заряда хватит на пару минут, если включить фонарик. В свете фонаря оказалось, что листов как-бы-бумаги, металлической, на самом деле, два, и они вьются друг вокруг друга так, чтобы получился проход. И все они покрыты значками, которые любой опознал бы как письмена, но вряд ли смог бы прочитать. Вошла в узкую тёмную щель, прошла её всю, с другой стороны криво висела узкая длинная вертикальная дверь, оставшаяся на одной петле. За дверью было то же самое: тёмное, без единого огонька, безлюдное заросшее чем-то пространство ниже вершины холма. Эх, и никакого другого мира. Вернулась в щель памятника, и вдруг поняла: дверь - это корешок книги, а извивистые стены - ее листы. Когда-то чинила книжки. Посветила на нижнюю петлю: да у неё же просто вывалился стержень! Но, поискав в белых камешках, которыми было засыпано основание памятника, так стержня и не нашла. Порылась в сумке, нашла норвежский гвоздь. По отдельности он охотно влезал в пазы петли, оставалось совместить. Подпёрла дверь-корешок плечом, ухватила телефон зубами, некоторое время осторожно качала дверь, пытаясь совместить пазы, дверь оглушительно скрипела, и только тут стало понятно, как здесь до сих пор было тихо. Наконец, пазы сошлись, гвоздь вошел в них по самую шляпку, дверь закрылась, телефон погас.
Надавила на кнопку и сразу почувствовала бесполезность. Бессмысленный пластиковый прямоугольник. Подняла голову: сверху над чернотой стен нависала синяя змея сумеречного неба. Нащупала край двери, толкнула и снова услышала уже знакомый неприятный скрип.
А потом стало много сразу всего: света, звука, запахов, людей, ветра. После темноты безлюдного мира с памятником-книгой пришлось несколько минут стоять, зажмурившись, слушая, обоняя. Кажется, пахнет всеми пряностями разом, какой-то вкусной едой, а еще воском, незнакомой травой и козьей шерстью, и всё это сразу! И всё это звенит, разговаривает, где-то в отдалении звучит музыка, может быть, и саз, зря, что ли, вошла на эту дорогу через портал Низами, но почему-то гудит что-то похожее на клаксон, и одновременно фыркает какое-то животное. Осторожно приоткрыла глаза. Вокруг кипел яркий южный рынок со всеми его красками и пряностями, а за спиной вместо металлической книги возвышались две высоченные белые колонны, похожие на космическую ракету-катамаран.
- Деточка, - услышала она, - что ж ты одета, как бедный мальчик, тебе бы платьице! У меня есть красивые, в самый раз для тебя!
Обернулась. Из вороха развешанных над прилавком разноцветных шмоток выглядывала обаятельная старуха со здоровенным шнобелем. На голове у старухи яркий тюрбан, в ушах серьги-капельки. И она уже протягивает какую-то черно-красно-желтую тряпочку, очевидно, обещанное платье. На самой старухе платье с очень богато вышитым лифом, и впрямь, такое бы надеть не грех, но вряд ли на этом рынке принимают рубли.
- Я же не смогу его купить, - улыбнулась, - да я и не очень-то деточка. Взрослая уже.
- Ай, да ну, не прибедняйся. Совсем ты еще юная! В твоём возрасте надо прихорашиваться, - старуха вышла из-за прилавка, оглядела с ног до головы, - а если денег нет, можно и поменяться. Что-то же у тебя есть? Да вот и эта одежда. Девочке такое не к лицу, но мальчику подойдёт. Ну, заходи, посмотри, что у меня есть. Если это не понравится, найдутся и другие!
Обычно от такой настойчивости бежала, как от огня, а тут не устояла: очень уж хороши были тряпочки на вешалке. Лавка, похожая на контейнер без торцевой стены, вся была завешана чем-то таким, что хотелось носить, но дома всё это выглядело слишком этничным для города. А здесь-то чего стесняться. Я уже никто посреди нигде. Что хочу, то и ношу. Заметила кирпичного цвета рукав с кисточками на манжете, потянула, а там и дальше были кисточки, и вышивка, и широкая юбка, и довольно широкая горловина, красотища! Тут одними шортами не расплатишься.
- Вот, - показала хозяйке лавки, - это. Можно примерить?
В конце лавки-контейнера нашлась занавеска, и зеркало, посмотрела на себя, почти не узнала. А, ну да, макияжа же нет никакого. Достала из сумочки кисточку цвета мицуасаги, нарисовала стрелки у глаз. Вышла в лавку в платье, спросила "Ну, как?"
- Прекрасно, прекрасно! Как на тебя сшито! А глазки ты чем подвела? - присмотрелась старуха.
- Вот, - показала свою кисточку, - фломастер.
- Надо же, - удивилась хозяйка лавки, - фломастер, а с кисточкой! И цвет такой приятный, настоящее индиго! Давай так: я тебе платье, ты мне эти свои штанишки, майку и фломастер. И по рукам. Пожалуй, за твою мальчишечью одежду платья жалко, а с фломастером в самый раз будет.
- Ничего себе, спасибо! - в платье было очень уютно. Не жарко и вообще как-то легко. Как будто два года уже сведённые плечи начало отпускать, хотелось бежать вприпрыжку, чтобы широкая юбка летела следом. Даже и удивилась лёгкости сделки, но как-то не всерьёз, как во сне. Если тут такие правила игры, то почему нет. Поклонилась старухе и отправилась слоняться по рынку.
Оказалось, на этом рынке вообще легко меняются. Видела, как к ковровой лавке подъехала повозка, похожая на очень странный автомобиль, с прицепом крайне дизайнерского вида, вышел полный водитель в вышитой рубахе и маленькой шапочке, отцепил прицеп, руками закатил его в лавку и через несколько минут вышел оттуда с рулоном. Раскатал ковёр прямо по проезжей части, подъехавшие с двух сторон водители не возмутились, а тоже вышли и принялись его разглядывать. Тоже подошла, потому что узор ковра как-то затягивал, невозможно было не посмотреть. Обнаружила, что некоторые фрагменты растительного узора меняют цвет в зависимости от точки обзора, водителям тоже это всё явно понравилось, они одобрительно похлопали совершившего удачный обмен по плечам, тот смотал ковёр и все разъехались. Бродила по рядам с музыкальными инструментами, было там и что-то, напоминающее саз, привет, Низами, где бы ты ни был. Бродила по кустам с бирюзовыми листьями, даже сорвала один листок, и тут обнаружила у нового платья отличные глубокие карманы. Да тут еще лучше, чем можно было бы представить! Добрела до рядов с едой, там вкусно пахло хлебом, и странно - пряностями, там пекли лепёшки и складывали в них совершенно незнакомую на вид начинку, за лепешки расплачивались темно-зелёными монетками, тут не видно было, чтобы кто-то предлагал бартер. Вот это жалко: от всех этих запахов сосало под ложечкой. И очень хотелось кофе и покурить. Сигарет было еще полно, как-то совсем забыла, что можно курить, погрузилась в игру в этническую девушку на южном базаре, а ведь в мегаполисе выросла. Вдруг потеряла интерес и свернула туда, где казалось тише и не было лавок.
Улочка вела вверх, в сторону, кажется, площади. И оттуда пахнуло свежестью - вот тут поняла, что в узких проходах базара, пожалуй, душновато. Поднялась мимо окруженного низким забором сада - и за садом открылась площадь с фонтаном перед красивым зданием, которое могло быть как мэрией, так и храмом, кто их разберёт.
С удовольствием окунула руки в фонтан, плеснула на лицо. Прекрасная вода, и никакой тебе хлорки. Ой, а на дне-то монетки! Зелёные монетки разного размера. Закатала рукав по самое плечо, дотянулась до дна, подобрала несколько. Забавно, неужели, этот обычай работает вообще везде? Монетки были покрыты растительными узорами и никаких лиц на себе не несли, а у некоторых была еще и дырка, как у арабских. Насобирала целую горсть, подумала: ну вот, можно спуститься и поесть - и вдруг передумала и выпустила монетки из руки, дав им лечь обратно на дно. Потому что увидела памятник.
Это была женщина трёхметрового роста с тонким печальным лицом и в плаще с капюшоном. Она протягивала руки вниз, словно предлагала обнять зрителя, но ничего бы не вышло - ниже пояса она состояла из одного плаща, и желающий обняться просто вошел бы в неё. К тому же, туда вели удобные ступеньки, не придётся забираться, как на постамент поэта. Интересно, а этой что надо сказать? О чем она вообще? Хотя, всякому было понятно, о чем. Всякий хотел бы иногда к маме на ручки. Но наша цель не взобраться к маме на ручки, а найти хоть какой-то смысл, нет? Поднялась по ступенькам, вошла в проём плаща прекрасной незнакомки, ничего не произошло. Внутри памятника было как в колоколе: металлические стены собирали звуки окружающего мира - ветер в ветвях, далёкий шум рынка, еще более далёкое море - и отражали его в уши находящегося внутри, только и всего. Никаких проходов не открылось. Вздохнула, и вздох тоже отразился от стен и вернулся. Тихонько запела, вдруг заинтересовавшись, как тут циркулирует звук - и уже на второй ноте поняла, что чертовски давно, два бесконечных года ничего не напевала себе под нос, а ведь привычка когда-то казалась неотвязной. Так жалко вдруг себя стало, что заплакала, даже заревела, и ведь тоже не ревела много-много лет! И оттуда, из плача, продолжала петь, чтобы выкричать, выпустить из себя весь этот испанский стыд, всё отвращение, всю безнадёгу последних двух лет. Мне этого не надо! Я никто. Посреди нигде. Посреди где-то. Даже не подумала, что там, на площади, могут быть люди, которых этот выплеск может как-то задеть, шокировать, расстроить. Какая разница. Потом сидела, свернувшись, дышала, выплакивала остатки слёз по жизни, утратившей смысл.
Оторвав от коленей мокрые глаза, обнаружила, что вокруг вовсе не тёмные металлические полы плаща, а что-то очень похожее на станцию метро. Круглый тоннель, платформа, какие-то надписи, яркие фонари, толпящиеся вокруг люди. У людей была очень белая кожа и очень плавные движения, они струились вокруг, как спокойные рыбы. Грохот нарастал, подъезжал поезд. Женщина рыба оглянулась на неё от края платформы, подняла брови, плавно развернулась и шагнула назад.
- Не плачь, - тихо сказала она, - держи яблоко. Надеюсь, у тебя есть билет.
Билета не было, но это было совершенно неважно. Поезд подъехал и оказался открытым, как кабриолет. Наверное, в него можно было запрыгнуть, но были и двери, похожие на калитки в заборе, символические. Каждый подходящий к дверям совал в щель рядом с дверью какой-то тёмный прямоугольник, дверь открывалась, закрывалась снова. Затора не происходило только потому, что дверей было много. Наудачу подошла и сунула в щель бесполезный уже смартфон. Тот вошел плавно, как будто для этого и была создана его тонкая электроника. Дверь открылась.
Сиденья в вагоне располагались, как в автобусе, гуськом, но по одному. Вот и хорошо, что по одному. Прижимая к груди красное яблоко, села на одно из сидений, прислонилась к борту поезда. Поезд тронулся так же плавно, как двигались местные жители, медленно поехал по тёмному тоннелю, потом вынырнул на свет, и земля как-то очень быстро убежала вниз. Поезд ехал между высоченных домов-башен, между некоторыми были перекинуты мостики, основания домов терялись где-то внизу, в тумане. Местами туман разрывался, и была видна зелень. На поворотах было видно, как в тот же туман уходят опоры эстакады. Поезд ехал не слишком быстро, дух не захватывало, просто приятно обдувало разгорячённое долгим плачем лицо. "Станция Центральная библиотека, - сказал голос из динамика в борту поезда, тихо, как будто лично, - следующая станция Памятник". Подумала: это мне, надо там выйти. И вышла на обдуваемую всеми ветрами платформу на захватывающей дух высоте.
- Простите, а где памятник? - спросила в пространство, но ей ответил весёлый мальчишечий голос:
- Так это надо через мостик перейти.
- Этот?! - из середины платформы куда-то действительно вёл мостик, на первый взгляд, совершенно утлый, ненадёжный. Но, приблизившись, поняла, что не так всё страшно. Да, конечно, у мостика было стеклянное дно, но зато и надёжные перила. Да и анфас он вовсе не был никаким таким узким, нормальный пешеходный мост, и вот по нему уже идут подростки, один из которых и ответил на вопрос. Яркие, с разноцветными волосами, у некоторых и глаза обведены безумной ассиметричной подводкой. У всех за плечами матерчатые торбочки с чем-то прямоугольным - учебники? Книжки?
Мостик привёл на круглую решетчатую площадку, под которой внизу виднелся сад, разбитый на крыше дома, стоящего на еще более зелёной крыше другого дома, и так ад инфинитум, какая разница, всё это не имело значения, потому что памятник представлял собой смеющегося трёхметрового чувака, размалёванного во все возможные цвета и стоящего на руке и ноге, как будто начал делать "колесо", да так и застрял. Самый знаменитый местный мим? Подростки меж тем расположились кругом, привалившись к загородке площадки с памятником, начали доставать книжки, бутылки с водой, кто-то достал и книжку, и бутерброд.
- Простите, а что происходит? - удивилась в пространство, - я думала, вы достанете краски и будете его красить.
- Зачем, тётя? - засмеялся тот мальчик, который ответил про мост, - это же Теренсий Хоакинский, и он уже покрашенный. А мы пришли к экзамену готовиться.
- А почему сюда?
- Ну так считается, что профессор истории как-то помогает. Ну, это обычай такой. Если читать учебник при нём, запоминается лучше. Предрассудок, конечно. Но модный! - объяснил подросток, - Кто мы такие, чтобы пренебрегать модными предрассудками.
- Погоди-погоди, профессор истории?! Почему же он пляшет?
- Ну так чтобы понять историю, иногда надо так извернуться, - усмехнулся мальчик и уткнулся в книгу.
- Подожди, еще минуточку. Я никого не оскорблю, если под ним пройду?
- Оскорбите?! - удивился подросток, подняв глаза от книги, - ничего себе постановка вопроса. Конечно, нет, ходите, куда хотите. Он же титановый, что ему сделается.
Вдохнула, выдохнула и прошла под склонённым лицом странного профессора. И - ничего не случилось. Та же платформа на воздусях, те же ребятишки. Надо что-то сделать? Ответить на исторический вопрос? Сплясать? Вот вечно так. Покопалась в сумочке, в которой было всё меньше содержимого. Обошла памятник и снова заглянула в лицо профессору. Тот ухмылялся и поднимал одну бровь, а другую наоборот иронически опустил. Может, здесь и остаться? Вон какие тут профессора отличные. Но очень уж тут всё высоко и плавно. Чего-то не хватает. Нащупала в сумочке маленькое круглое зеркальце, когда-то отжатое у милого друга, а тот унёс его из универа, отвинтив от списанного винтажного микроскопа, с этим зеркальцем как-только не играли, даже рассказ про него писали, а теперь и друга нет, и универа нет, и испорченный мир оказался так далеко, что уже потерял не один смысл, а по крайней мере два. Примерила зеркальце к брови профессора, подошло, и с нажимом вдвинула его между бровью и щекой. Теперь профессор словно держал лицом монокль, и выглядел как-то более серьёзно и въедливо, чем без зеркальца.
- Ух ты, - услышала сзади девичий голосок, - а ему идёт!
- Вот и я так думаю, - вздохнула и снова шагнула между рукой и ногой, и на этот раз всё получилось. Вышла не на сетчатую металлическую платформу, а на самую настоящую грунтовую дорожку между настоящих начинающих желтеть кустов. Здесь снова были сумерки, и это были осенние сумерки, довольно прохладные. Впереди светил тёплыми огнями то ли дом, то ли коттедж, едва видимый сквозь кусты, и дальше за ним тоже были домики и сады. Опустилась на землю, и вцепилась в неё пальцами. Земля! Родненькая! Простая, обычная. После небесного города запах земли был даже лучше запаха кофе, который тут тоже был. Сидела на земле, закутав ноги в юбку, и думала, что надо бы зайти в этот дом и выпросить, что ли, хотя бы шаль, потому что здесь настолько нет чертовой жары, что уже начинаешь подмерзать. И тут лицо облизали.
В ухо восторженно дышала небольшая собака абстрактной дворняжьей породы. Человек! - сигналила собака, - ты мне нравишься, человек! Да ты вообще лучше всех! Как насчет погладить собачку? Человек, ты мёрзнешь? Давай, я сяду тебе на ногу, сразу станет теплее!
Ну ты даёшь, думала, обнимая тёплую собаку, нелепо навеки поселиться посреди деревенской улицы с чужой собакой в обнимку, а ведь поселилась бы. Я не чужая собака, сигналила собака, я теперь твоя! И мы не будем здесь навеки поселиться, мы в гости пойдём! Ну, пойдём же! Собака запрыгала вокруг, пришлось подниматься, натягивать до самых пальцев рукава кирпичного платья, идти за ней. Но вела она недалеко: к этому самому дому, в котором горел свет, перед которым горел огонь.
- Кажется, я нашла смысл, - сказала вслух сама себе, - но понятия не имею, что с ним делать.
Со мной надо играть, просигналила собака, и в гости идти. Ну, иди же.
Перед домом горел огонь в уличной печке, на огне длинный пожилой дядька варил кофе, рядом на маленьком столике круглолицая женщина чистила грибы.
- Здравствуйте, - сказала им неуверенно, - меня к вам в гости привели. Это не ваша собака?
- Что-то мне кажется, что это ваша собака, - ответил длиннолицый дядька, - а еще вы, наверное, хотите кофе и плед. Идите сюда скорее к огню.
- Коооофе, - выдохнула сомнамбулически и притянулась к печке и джезве на ней, как к магниту. Рядом с печкой обнаружилась длинная лавка, присела на ее ближний край, ближе к огню, и, как завороженная, уставилась на пенку.
- Ничего, скоро поднимется, - заверил хозяин, - минуточку.
Собака, совершенно умиротворившись, уложила морду на ноги новой хозяйки. И правильно, как раз подумала, что носки тоже не помешали бы.
- Ой, - спохватилась и вынула из сумочки яблоко, - вот. Я не с пустыми руками. Я с яблоком.
- Ой, какой интересный сорт, - вскинулась женщина, - не ешьте его пока, у меня все руки в грибах, а я хочу рассмотреть. Когда у вас будет свой сад, может, и вырастим такие. Можно прорастить семечки, а потом привить на один из местных сортов, обычно хорошо получается.
- Откуда у меня сад?! - удивилась, - я никто посреди где-то, и у меня остался только фломастер цвета щитосемидори и половинка губной помады.
- Да вот хотя бы вон тот дом пустует, - махнул хозяин рукой куда-то в темноту, - там и для собаки места хватит, и яблони еще не совсем выродились. А вот кстати и кофе, - он протянул деревянную чашку, похожую на финскую куксу.
- Ой, а можно я закурю?
- В смысле? А кто вам запретит? Конечно. Кофе и табак отлично сочетаются.
Достала сигарету, прикурила от печки, отхлебнула кофе. Действительно отлично сочетаются. Собака Смысл шумно вздохнула и устроилась на ногах поудобнее. Будущий дом темным уютным силуэтом выглядывал из-за кустов, действительно, можно остаться, играть с собакой в саду, топить печку неудачными рассказами, а с удачными как-нибудь найдётся, что делать. Наверное, в местности, где так всё просто, так или иначе со всем найдётся, что делать. По крайней мере, здесь ничего не вызывает такого отвращения, как там, позади, а некоторые прямо кто тут хорошая собачка, смысл ты мой обаятельный, у кого тут такое мягкое ухо.
В крайнем случае можно будет спросить, как из этой деревни добраться до ближайшего памятника.
