кукушкины слёзки
Aug. 14th, 2021 01:17 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kattrendКогда я вписалась в блиц, я еще не знала, сколько у меня времени; а, если даёшь темы, соскакивать уже нельзя. То есть, можно, когда совсем плохо, тогда надо предупредить заранее, чтобы ведущие или кто-нибудь из игроков написали за тебя текст. Я решила не соскакивать.
К пробиванию собой алмазной стены как-то привыкаешь. Ладно, это был всего месяц, а с другой стороны, у Доктора Кто это был день, но он вместил в себя четыре с половиной миллиарда лет. Сколько в таком масштабе может поместиться в месяц, Сара считать отказывалась, но представь себе ту самую птичку, которая точит нос об алмазную гору, одна гора равна секунде вечности, и понимай по аналогии. Такой, в общем, вышел месяц. И вдруг он закончился, и Сара осталась, словно выпав из полосы прибоя на совершенно незнакомый пустой берег.
На берегу было совершенно нечем заняться. Все поезда ушли, все самолёты улетели, да и какие там поезда-самолёты, если ты уже представила себе необитаемый остров. Корабли, надо говорить. И они тоже ушли. А привычка между тем никуда не делась. Дело к вечеру, надо убить себя об стену, чем же еще может заниматься взрослый приличный человек.
На этот счет план был готов заранее. Сара предполагала, что, когда всё закончится, думать будет невозможно. Поэтому написала себе письмо акриловым маркером на холодильнике, рядом с магнитом с сияющими родителями: "1.ДАЧА. 2.ЦИГУН. 3.ИСКУССТВО".
Дача очевидным образом не сработала: Сара бродила из угла в угол, постоянно натыкаясь на какие-то штуки. Ведь казалось бы, столько лет переделывали дачу вместе с сыном под себя, красили стены, вешали полки, перестроили крыльцо и лестницу на чердак, а всё равно остались какие-то мамины следы, хвосты, метки. Вот сухой букет, кукушкины слёзки, он стоит в этом берестяном кувшине много лет, эфемерная трава, а пережила ту, что ее собирала. Вот яблоня мельба, кажется, она решила вовсе не взрослеть, ей больше тридцати лет, а она прутик, и вся в яблоках, и некому отправить фотографию этих яблок. А тут еще и отец позвонил рассказать, как хоронят в далёких южных краях, сказал: не убивайся ты так, ты же знаешь, что церемония - это не то, как мы прощаемся на самом деле. Я знаю, ответила Сара, есть опыт, мы прощаемся внутри. Тут бы и поплакать, но с чего начинать? Сара вернулась в дом, а там берестяной кувшин, а в нём кукушкины слёзки. Да ну нафиг, попробуем второй пункт.
Но, стоило только выйти на поляну и встать в стойку, как накатило ощущение бессмысленности практик. Да и Китай за последние полтора года потерял в сариных глазах ореол средоточия мудрости, это же Китай, в конце концов, запустил этот флэшмоб безумия, сломавший мир. Какая разница, куда они там предпочитают вдыхать и выдыхать, кому это интересно, всё равно они теперь делают это через намордник.
Хорошо. Третий пункт за всё платит. Сара вернулась в дом и сообразила, что не взяла с собой нормальных тяжелых красок, ни масла, ни акрила, только маленькую коробку акварельных и альбом с шикарной бумагой, совсем недавно подаренный мамой. И теперь в нём рисовать?! Это всё равно что по дому бродить, те же кукушкины слёзки. Ну уж нет, мы решили спасаться, а не тонуть дальше, это уже берег, дыши, живи.
Чердак сын переделал под себя только наполовину: выгородил там себе студию, обил изнутри старыми одеялами, поставил ударную установку. Вторая половина чердака была завалена материалами: досками, разобранной мебелью, неведомыми металлическими артефактами прошлого, которые сын не позволял сдавать в металлолом, ссылаясь на их прекрасный звук. В частности, там были и огромные листы толстого старого картона с такими неровными краями, словно этот картон отливали прямо здесь и прямо на земле. Это было то, что нужно.
Сара выволокла на веранду этюдник и картон, замешала в тарелке водоэмульсионку и колера, оставшиеся от росписи стены, и единственной найденной кистью, широкой, плоской, начала набрасывать яркое небо, белые известняковые стены, цветущие жакаранды и обнимающие сами себя фикусы. То есть, на картоне были размашистые плюхи цвета, резкие черты и потёки, но Сара знала, что всё там это есть. Цель же не создать идеальную картину, цель - выплыть. Где-то в глубине был берег, пароходы, на берегу цвели юкки, по песчаным скалам вниз сползали цветущие желтыми острыми цветами суккуленты, но не было под рукой тонкой кисточки, чтобы всё это прописать. Сара так хорошо представила себе этот недоступный пейзаж, что даже почувствовала запах горячей красной земли, жареного фалафеля, кофе и солёного моря. Но не хватало деталей.
В столе в спальне нашлись только засохший тюбик клея, стеклянное яйцо и две пуговицы с львиными мордами. На чердаке - карандаш и сломанная барабанная палочка. Зато буфет порадовал: в левом ящике, кроме бумажек, старых блёсен и нескольких гвоздей, нашлась и тонкая синтетическая кисточка, то, что нужно! Сара бегом вернулась на веранду, там как раз первый слой картины слегка подсох, и принялась почти чистыми колерами ставить акценты: темную тень под уличной рекламой какой-то лавочки, собственно фигуру лавочника в дверях, кошку, пьющую из оставленной для нее миски, маленький желтый автомобиль на набережной, высокий тонкий семисвечник цветка юкки на краю моря, каплю белого парохода на горизонте. Надо перейти на теневую сторону улицы, так и солнечный удар схлопотать недолго.
В картине пахло не водоэмульсионкой и колерами, и совсем не старым картоном, а солёным морем и незнакомыми цветами. На кисточке еще осталась капля коричневого колера, Сара быстро оглядела себя и высыхающим колером набросала себе сумочку. На этом краска кончилась, но, может быть, этого и достаточно. В сумочке всегда что-нибудь да найдётся. С кисточкой в руке Сара пересекла еще не просохшую улицу в сторону лавки, конечно, это оказалась лавка художественных принадлежностей. О какой еще лавке может думать грустный художник, не об овощной же.
Вошла в лавку с некоторым трепетом, потому что внутренностей лавки не прописывала, но, кажется, хорошая картина пишет себя сама. Потому что внутри было все, что бывает в хороших лавках: стеллажи с цветными карандашами, полки с баночками, ящики с кисточками, мольберты, подрамники и готовые грунтованные холсты, стопки блокнотов и альбомов, рулоны холста, маркеры и нечетко различимый хозяин, из угла с интересом наблюдавший за ее перемещениями. Сара, входя в магазин, привычно натянула намордник, как же можно что-то покупать без намордника; хозяин лавки посмотрел на нее странно, но ничего не сказал. Краска кончилась, нечем было сделать его лицо почётче, потому что выражения его лица Сара не очень поняла, да и какая разница, главное, что в животе у Сары по-прежнему был тяжелый узел, значит, надо продолжать рисовать всё равно из какой точки. Заглянула в сумочку. Там нашлось двести шекелей, очень реальных на вид, гиперреализм среди импрессионизма, ну, если прокатит, то и хорошо, потому что вот этот десяток баночек как раз влезет в нарисованную сумочку, и к ним возьмём еще вот эту кисть, она, конечно, для акварели, но и для акрила сойдёт, толстая, но с тонким кончиком, на холст уже не хватает, но холстом может быть любой кусок картона. Конечно, он найдётся.
Конечно, он нашелся, на ближайшем же пустыре. На этой улице должен же был быть пустырь, какой-нибудь такой поросший сухими колючками, заваленный по краям мусором, с дикими кустами помидоров, проросших из брошенного огрызка, с отдельными известняковыми камнями. Сара устроилась на одном из таких камней под тенью стены, расставила рядом с собой баночки и совсем уже было нацелилась на пейзаж, но тут же поняла, что пейзаж в ее голове иссяк, а легче не стало. Наоборот, начала накатывать злость за весь этот самодельный апокалипсис из простуды и паранойи, за все эти закрытые границы и намордники. Открыла банку с черной краской и решительно провела поперек картонки изломанную черту. Потом еще несколько, как трещины, разбегающиеся по миру. Потом, параллельно, вторую - белую. Когда в голове эмоциональная каша, экспрессионизм - то, что нужно. Теперь мир делился на потрескавшуюся светлокоричневую половину, белую гладкую и разделяющую их узкую полосу нервного серо-голубого неба с пробегающими облаками. Воды на пустыре не оказалось, так что Сара только вытирала кисть подвернувшейся среди мусора тряпкой, и ничего, тряпка оказалась заношенная, мягкая. Но всё-таки вытертая кисть - это вам не помытая кисть, и среди белого поля по мере высыхания начали проступать серые мазки и потёки. Там проглядывал какой-то город, наползающие друг на друга домики, и оставалось только помочь ему проявиться, добавить теней, окон, дверей, лестниц, благо тонкость кончика кисти позволяет. Развела себе на пластиковой крышке градиент от черного через коричневый до белого, закинула остальные банки в сумку и кропотливо принялась прописывать признаки жизни: окна, антенны, двери, козырьки, карнизы и водосточные трубы.
Из-за куста вышел кот, белый и с разными глазами, обнюхал сарину штанину, потом картонку и требовательно заглянул в глаза. И даже мяукнул. Честно говоря, это был первый звук, на который Сара обратила внимание внутри картины, поэтому она остановилась и внимательно посмотрела на кота. Кот смотрел ей в глаза и ждал. Сара взяла еще одну пластиковую крышку, кажется, на этом пустыре кто-то что-то ел, и круговыми движениями кисточки набросала на ней катышки кошачьего корма. Понюхала. Пахнет кормом. Протянула коту. Кот тоже внимательно обнюхал угощение, признал его настоящим и во мгновение ока слизнул с крышки, облизнулся и запрыгнул Саре на колено. И принялся там умащиваться, вонзая когти в ногу. Когти ощущались как вполне настоящие, мурчание кота умиротворяло, зато рисовать стало не так удобно. Уложив картонку на другую ногу, Сара прописала последние детали: широкую витрину магазина в домике на переднем плане, приоткрытую дверь и маленькие, как кляксы, фигурки разных людей в щелях между домами. Пусть в этом городе живут. Ходят везде, трусы на веревках сушат, воду для котиков ставят, намордников не носят. Не особенно старалась в реализм фигурок, слишком мелкий масштаб для такой большой кисти, да и попробуй быть точным, когда на колене ворочается кот.
Трусы на веревке оказались красные, вода действительно стояла под ближайшим фонарным столбом, и белый кот немедленно рванул ее лакать, еще бы, наелся сушки. Сара не ожидала, что кот последует за ней, хотя уже встречала котов с абстрактным мышлением. Улицы разбегались вкривь и вкось, небо пересекала какая-то тёмная ржавая масса, словно левиафан нависал где-то там, наверху, а здесь, внизу, всё было нормально. Вот, например, женщина с пакетами едет домой на восьмилапой кракозябре, ничего необычного. Вот музыкант и танцорка выступают на маленькой площади, зрители, человек десять, едва помещаются, но не уходят, да и как тут отойдешь, когда она изгибается под совершенно нечеловеческими углами, а у него, судя по вьющейся мелодии, не меньше шести пальцев на каждой руке. Вот желтый автомобиль проехал по стене, переходящей в дорогу этажом выше, а ему навстречу - моноциклист, везущий кубический короб доставки на голове. А вот подростки расписывают заднюю стену скошенного флигеля, у них много баллончиков, а вот умения немного, присоединиться бы, а то сплошной Поллок на стене, а толку мало.
- Эй, художница! - вдруг крикнул один из подростков, - да, ты, с кисточкой! Иди сюда со своей кисточкой, присоединяйся! - парень с тоннелем в ухе и с синими волосами, откуда синий, даже не открыла баночку же, протягивал ей золотой баллончик, - смотри, краска сохнет не сразу, ее можно кисточкой размазывать, будешь?
Сара послушно взяла баллончик, всмотрелась в стену и поняла, что мальчик мог бы справиться и сам. Здесь, в мешанине линий, не хватало именно золотой линии, тонкой, местами расширяющейся, пересекающей всю композицию. Он безошибочно выбрал золотой, но, может быть, не знал, как именно его положить, а Сара это хорошо видела. Вот отсюда, из верхнего правого угла, в нижний левый, но не доходя до края, там нужна совсем тоненькая полоска, а вот тут, в середине, полосу придётся изогнуть, чтобы она зачеркнула вот это разлапистое пятно и вот эту тонкую скользкую линию. И тогда всё наладится. Сара закатала рукава, перехватила баллончик поудобнее и пошла с ним вдоль стены, опуская линию всё ниже, ниже, и там, у самой земли, налила в ямку кирпича целую лужицу акрила, и уже кисточкой вытянула из нее последнюю тонкую, усталую, но не сдающуюся линию. Теперь вся композиция была собрана как надо. Золотая линия собирала все правильные линии и отсекала все неправильные, и там, где собралась лужица золотого, была такая тихая гавань, точка отдохновения, в которой можно собрать себя, как только что удалось собрать композицию стены. Сара окунула кисть в последнюю мокрую каплю золотого акрила и быстрыми тычками набросала над лужицей мелкие капельки, как кукушкины слёзки. Свернулась в этой капле, меедленно вдохнула, мееедленно выдохнула, котик, замурчав, начал топтать ее лапами, намереваясь устроиться в этой лужице надолго, но Сара надолго не могла, ей хотелось проверить, как там поживают зелёное пятно и серая линия, и она пучком чёрточек потекла в сторону пятна, а пятно не могло пошевелиться, и серая линия порвалась под золотой и не выглядела больше чем-то цельным. Правильно. Всё было правильно. Тонкой золотой струйкой вытекла Сара из картины и перевела дух на веранде, в оглушающей тишине ночного посёлка.
Белый кот сидел у неё на колене, вцепляясь когтями в грубый лён дачных штанов.
- Эй, кот, ты чего, - сказала ему Сара, - я же тебя только что нарисовала, ты так и собираешься когтить мне ногу?
Кот посмотрел на Сару и демонстративно облизнулся. Мол, какая разница, ну, нарисовала, корми давай. Сара порылась в кухонном шкафчике, нашла пакетик влажного корма, выложила коту на блюдце. Кот ел с урчанием, даром, что нарисованный. Сара и сама подумала, что надо бы что-нибудь съесть, но магазин уже закрыт, а в доме только галеты. Ладно, сойдут и галеты. Вгрызлась в галету и пошла было в сторону лестницы на чердак, но зацепилась глазами за кувшин с кукушкиными слёзками. И, странное дело, сухоцвет был уже какой-то другой. Не просто мамины слёзки и слёзы Сары, а словно мимолётный, но вечный стержень мира или по крайней мере этой комнаты в маленьком дачном домике. После поллокообразной абстрации, нарисованной на стене, нарисованной на картонке на пустыре, нарисованной на картоне с чердака, тонкие черточки сухоцвета были как белая гаечка на картине в книжке "Заблудившийся робот" - маркер, камертон, точка настройки.
- Мяу, - сказал кот. Мол, это я белая гаечка! Я точка настройки!
- Конечно, ты, - сказала ему Сара, вздохнув, - ты же кот.
К пробиванию собой алмазной стены как-то привыкаешь. Ладно, это был всего месяц, а с другой стороны, у Доктора Кто это был день, но он вместил в себя четыре с половиной миллиарда лет. Сколько в таком масштабе может поместиться в месяц, Сара считать отказывалась, но представь себе ту самую птичку, которая точит нос об алмазную гору, одна гора равна секунде вечности, и понимай по аналогии. Такой, в общем, вышел месяц. И вдруг он закончился, и Сара осталась, словно выпав из полосы прибоя на совершенно незнакомый пустой берег.
На берегу было совершенно нечем заняться. Все поезда ушли, все самолёты улетели, да и какие там поезда-самолёты, если ты уже представила себе необитаемый остров. Корабли, надо говорить. И они тоже ушли. А привычка между тем никуда не делась. Дело к вечеру, надо убить себя об стену, чем же еще может заниматься взрослый приличный человек.
На этот счет план был готов заранее. Сара предполагала, что, когда всё закончится, думать будет невозможно. Поэтому написала себе письмо акриловым маркером на холодильнике, рядом с магнитом с сияющими родителями: "1.ДАЧА. 2.ЦИГУН. 3.ИСКУССТВО".
Дача очевидным образом не сработала: Сара бродила из угла в угол, постоянно натыкаясь на какие-то штуки. Ведь казалось бы, столько лет переделывали дачу вместе с сыном под себя, красили стены, вешали полки, перестроили крыльцо и лестницу на чердак, а всё равно остались какие-то мамины следы, хвосты, метки. Вот сухой букет, кукушкины слёзки, он стоит в этом берестяном кувшине много лет, эфемерная трава, а пережила ту, что ее собирала. Вот яблоня мельба, кажется, она решила вовсе не взрослеть, ей больше тридцати лет, а она прутик, и вся в яблоках, и некому отправить фотографию этих яблок. А тут еще и отец позвонил рассказать, как хоронят в далёких южных краях, сказал: не убивайся ты так, ты же знаешь, что церемония - это не то, как мы прощаемся на самом деле. Я знаю, ответила Сара, есть опыт, мы прощаемся внутри. Тут бы и поплакать, но с чего начинать? Сара вернулась в дом, а там берестяной кувшин, а в нём кукушкины слёзки. Да ну нафиг, попробуем второй пункт.
Но, стоило только выйти на поляну и встать в стойку, как накатило ощущение бессмысленности практик. Да и Китай за последние полтора года потерял в сариных глазах ореол средоточия мудрости, это же Китай, в конце концов, запустил этот флэшмоб безумия, сломавший мир. Какая разница, куда они там предпочитают вдыхать и выдыхать, кому это интересно, всё равно они теперь делают это через намордник.
Хорошо. Третий пункт за всё платит. Сара вернулась в дом и сообразила, что не взяла с собой нормальных тяжелых красок, ни масла, ни акрила, только маленькую коробку акварельных и альбом с шикарной бумагой, совсем недавно подаренный мамой. И теперь в нём рисовать?! Это всё равно что по дому бродить, те же кукушкины слёзки. Ну уж нет, мы решили спасаться, а не тонуть дальше, это уже берег, дыши, живи.
Чердак сын переделал под себя только наполовину: выгородил там себе студию, обил изнутри старыми одеялами, поставил ударную установку. Вторая половина чердака была завалена материалами: досками, разобранной мебелью, неведомыми металлическими артефактами прошлого, которые сын не позволял сдавать в металлолом, ссылаясь на их прекрасный звук. В частности, там были и огромные листы толстого старого картона с такими неровными краями, словно этот картон отливали прямо здесь и прямо на земле. Это было то, что нужно.
Сара выволокла на веранду этюдник и картон, замешала в тарелке водоэмульсионку и колера, оставшиеся от росписи стены, и единственной найденной кистью, широкой, плоской, начала набрасывать яркое небо, белые известняковые стены, цветущие жакаранды и обнимающие сами себя фикусы. То есть, на картоне были размашистые плюхи цвета, резкие черты и потёки, но Сара знала, что всё там это есть. Цель же не создать идеальную картину, цель - выплыть. Где-то в глубине был берег, пароходы, на берегу цвели юкки, по песчаным скалам вниз сползали цветущие желтыми острыми цветами суккуленты, но не было под рукой тонкой кисточки, чтобы всё это прописать. Сара так хорошо представила себе этот недоступный пейзаж, что даже почувствовала запах горячей красной земли, жареного фалафеля, кофе и солёного моря. Но не хватало деталей.
В столе в спальне нашлись только засохший тюбик клея, стеклянное яйцо и две пуговицы с львиными мордами. На чердаке - карандаш и сломанная барабанная палочка. Зато буфет порадовал: в левом ящике, кроме бумажек, старых блёсен и нескольких гвоздей, нашлась и тонкая синтетическая кисточка, то, что нужно! Сара бегом вернулась на веранду, там как раз первый слой картины слегка подсох, и принялась почти чистыми колерами ставить акценты: темную тень под уличной рекламой какой-то лавочки, собственно фигуру лавочника в дверях, кошку, пьющую из оставленной для нее миски, маленький желтый автомобиль на набережной, высокий тонкий семисвечник цветка юкки на краю моря, каплю белого парохода на горизонте. Надо перейти на теневую сторону улицы, так и солнечный удар схлопотать недолго.
В картине пахло не водоэмульсионкой и колерами, и совсем не старым картоном, а солёным морем и незнакомыми цветами. На кисточке еще осталась капля коричневого колера, Сара быстро оглядела себя и высыхающим колером набросала себе сумочку. На этом краска кончилась, но, может быть, этого и достаточно. В сумочке всегда что-нибудь да найдётся. С кисточкой в руке Сара пересекла еще не просохшую улицу в сторону лавки, конечно, это оказалась лавка художественных принадлежностей. О какой еще лавке может думать грустный художник, не об овощной же.
Вошла в лавку с некоторым трепетом, потому что внутренностей лавки не прописывала, но, кажется, хорошая картина пишет себя сама. Потому что внутри было все, что бывает в хороших лавках: стеллажи с цветными карандашами, полки с баночками, ящики с кисточками, мольберты, подрамники и готовые грунтованные холсты, стопки блокнотов и альбомов, рулоны холста, маркеры и нечетко различимый хозяин, из угла с интересом наблюдавший за ее перемещениями. Сара, входя в магазин, привычно натянула намордник, как же можно что-то покупать без намордника; хозяин лавки посмотрел на нее странно, но ничего не сказал. Краска кончилась, нечем было сделать его лицо почётче, потому что выражения его лица Сара не очень поняла, да и какая разница, главное, что в животе у Сары по-прежнему был тяжелый узел, значит, надо продолжать рисовать всё равно из какой точки. Заглянула в сумочку. Там нашлось двести шекелей, очень реальных на вид, гиперреализм среди импрессионизма, ну, если прокатит, то и хорошо, потому что вот этот десяток баночек как раз влезет в нарисованную сумочку, и к ним возьмём еще вот эту кисть, она, конечно, для акварели, но и для акрила сойдёт, толстая, но с тонким кончиком, на холст уже не хватает, но холстом может быть любой кусок картона. Конечно, он найдётся.
Конечно, он нашелся, на ближайшем же пустыре. На этой улице должен же был быть пустырь, какой-нибудь такой поросший сухими колючками, заваленный по краям мусором, с дикими кустами помидоров, проросших из брошенного огрызка, с отдельными известняковыми камнями. Сара устроилась на одном из таких камней под тенью стены, расставила рядом с собой баночки и совсем уже было нацелилась на пейзаж, но тут же поняла, что пейзаж в ее голове иссяк, а легче не стало. Наоборот, начала накатывать злость за весь этот самодельный апокалипсис из простуды и паранойи, за все эти закрытые границы и намордники. Открыла банку с черной краской и решительно провела поперек картонки изломанную черту. Потом еще несколько, как трещины, разбегающиеся по миру. Потом, параллельно, вторую - белую. Когда в голове эмоциональная каша, экспрессионизм - то, что нужно. Теперь мир делился на потрескавшуюся светлокоричневую половину, белую гладкую и разделяющую их узкую полосу нервного серо-голубого неба с пробегающими облаками. Воды на пустыре не оказалось, так что Сара только вытирала кисть подвернувшейся среди мусора тряпкой, и ничего, тряпка оказалась заношенная, мягкая. Но всё-таки вытертая кисть - это вам не помытая кисть, и среди белого поля по мере высыхания начали проступать серые мазки и потёки. Там проглядывал какой-то город, наползающие друг на друга домики, и оставалось только помочь ему проявиться, добавить теней, окон, дверей, лестниц, благо тонкость кончика кисти позволяет. Развела себе на пластиковой крышке градиент от черного через коричневый до белого, закинула остальные банки в сумку и кропотливо принялась прописывать признаки жизни: окна, антенны, двери, козырьки, карнизы и водосточные трубы.
Из-за куста вышел кот, белый и с разными глазами, обнюхал сарину штанину, потом картонку и требовательно заглянул в глаза. И даже мяукнул. Честно говоря, это был первый звук, на который Сара обратила внимание внутри картины, поэтому она остановилась и внимательно посмотрела на кота. Кот смотрел ей в глаза и ждал. Сара взяла еще одну пластиковую крышку, кажется, на этом пустыре кто-то что-то ел, и круговыми движениями кисточки набросала на ней катышки кошачьего корма. Понюхала. Пахнет кормом. Протянула коту. Кот тоже внимательно обнюхал угощение, признал его настоящим и во мгновение ока слизнул с крышки, облизнулся и запрыгнул Саре на колено. И принялся там умащиваться, вонзая когти в ногу. Когти ощущались как вполне настоящие, мурчание кота умиротворяло, зато рисовать стало не так удобно. Уложив картонку на другую ногу, Сара прописала последние детали: широкую витрину магазина в домике на переднем плане, приоткрытую дверь и маленькие, как кляксы, фигурки разных людей в щелях между домами. Пусть в этом городе живут. Ходят везде, трусы на веревках сушат, воду для котиков ставят, намордников не носят. Не особенно старалась в реализм фигурок, слишком мелкий масштаб для такой большой кисти, да и попробуй быть точным, когда на колене ворочается кот.
Трусы на веревке оказались красные, вода действительно стояла под ближайшим фонарным столбом, и белый кот немедленно рванул ее лакать, еще бы, наелся сушки. Сара не ожидала, что кот последует за ней, хотя уже встречала котов с абстрактным мышлением. Улицы разбегались вкривь и вкось, небо пересекала какая-то тёмная ржавая масса, словно левиафан нависал где-то там, наверху, а здесь, внизу, всё было нормально. Вот, например, женщина с пакетами едет домой на восьмилапой кракозябре, ничего необычного. Вот музыкант и танцорка выступают на маленькой площади, зрители, человек десять, едва помещаются, но не уходят, да и как тут отойдешь, когда она изгибается под совершенно нечеловеческими углами, а у него, судя по вьющейся мелодии, не меньше шести пальцев на каждой руке. Вот желтый автомобиль проехал по стене, переходящей в дорогу этажом выше, а ему навстречу - моноциклист, везущий кубический короб доставки на голове. А вот подростки расписывают заднюю стену скошенного флигеля, у них много баллончиков, а вот умения немного, присоединиться бы, а то сплошной Поллок на стене, а толку мало.
- Эй, художница! - вдруг крикнул один из подростков, - да, ты, с кисточкой! Иди сюда со своей кисточкой, присоединяйся! - парень с тоннелем в ухе и с синими волосами, откуда синий, даже не открыла баночку же, протягивал ей золотой баллончик, - смотри, краска сохнет не сразу, ее можно кисточкой размазывать, будешь?
Сара послушно взяла баллончик, всмотрелась в стену и поняла, что мальчик мог бы справиться и сам. Здесь, в мешанине линий, не хватало именно золотой линии, тонкой, местами расширяющейся, пересекающей всю композицию. Он безошибочно выбрал золотой, но, может быть, не знал, как именно его положить, а Сара это хорошо видела. Вот отсюда, из верхнего правого угла, в нижний левый, но не доходя до края, там нужна совсем тоненькая полоска, а вот тут, в середине, полосу придётся изогнуть, чтобы она зачеркнула вот это разлапистое пятно и вот эту тонкую скользкую линию. И тогда всё наладится. Сара закатала рукава, перехватила баллончик поудобнее и пошла с ним вдоль стены, опуская линию всё ниже, ниже, и там, у самой земли, налила в ямку кирпича целую лужицу акрила, и уже кисточкой вытянула из нее последнюю тонкую, усталую, но не сдающуюся линию. Теперь вся композиция была собрана как надо. Золотая линия собирала все правильные линии и отсекала все неправильные, и там, где собралась лужица золотого, была такая тихая гавань, точка отдохновения, в которой можно собрать себя, как только что удалось собрать композицию стены. Сара окунула кисть в последнюю мокрую каплю золотого акрила и быстрыми тычками набросала над лужицей мелкие капельки, как кукушкины слёзки. Свернулась в этой капле, меедленно вдохнула, мееедленно выдохнула, котик, замурчав, начал топтать ее лапами, намереваясь устроиться в этой лужице надолго, но Сара надолго не могла, ей хотелось проверить, как там поживают зелёное пятно и серая линия, и она пучком чёрточек потекла в сторону пятна, а пятно не могло пошевелиться, и серая линия порвалась под золотой и не выглядела больше чем-то цельным. Правильно. Всё было правильно. Тонкой золотой струйкой вытекла Сара из картины и перевела дух на веранде, в оглушающей тишине ночного посёлка.
Белый кот сидел у неё на колене, вцепляясь когтями в грубый лён дачных штанов.
- Эй, кот, ты чего, - сказала ему Сара, - я же тебя только что нарисовала, ты так и собираешься когтить мне ногу?
Кот посмотрел на Сару и демонстративно облизнулся. Мол, какая разница, ну, нарисовала, корми давай. Сара порылась в кухонном шкафчике, нашла пакетик влажного корма, выложила коту на блюдце. Кот ел с урчанием, даром, что нарисованный. Сара и сама подумала, что надо бы что-нибудь съесть, но магазин уже закрыт, а в доме только галеты. Ладно, сойдут и галеты. Вгрызлась в галету и пошла было в сторону лестницы на чердак, но зацепилась глазами за кувшин с кукушкиными слёзками. И, странное дело, сухоцвет был уже какой-то другой. Не просто мамины слёзки и слёзы Сары, а словно мимолётный, но вечный стержень мира или по крайней мере этой комнаты в маленьком дачном домике. После поллокообразной абстрации, нарисованной на стене, нарисованной на картонке на пустыре, нарисованной на картоне с чердака, тонкие черточки сухоцвета были как белая гаечка на картине в книжке "Заблудившийся робот" - маркер, камертон, точка настройки.
- Мяу, - сказал кот. Мол, это я белая гаечка! Я точка настройки!
- Конечно, ты, - сказала ему Сара, вздохнув, - ты же кот.
