верблюд, альпака, як, тополь, туман

[kattrend]

Играли в блиц, написался внесерийный рассказ про вообще других ребят, но с натуры, и, пожалуй, он тоже в "Городских шаманов" пойдёт. Это меня унесло в веретено - и те штуки, которые упомянуты в тексте, но еще до меня не дошли, уже начали ко мне двигаться, например, кошачья шерсть.

Всё изменилось, когда Ангелина научилась прясть. Теперь повсюду были клочки шерсти - верблюд, собака, альпака и коза; а еще пряди вискозы, блестящие, переливающиеся, они вплетались в любую слишком мягкую шерсть; когда дошло до кошек, вискозы стало больше. А еще оказалось, что можно тем же веретеном делать эти вот сумасшедшие нитки, скрученные из обрывков сари - ну, не сари, а что попало вообще, теперь не только шерсть, но и нитки заполнили дом и клуб.

В клубе между тем была эпоха лепки из глины, глина была чёрная, она лощилась, если надо, до блеска. Но теперь не лощилась, а напротив - приобрела необычную фактуру с впечатанными следами чьей-то шерсти. Прядение начало менять судьбу всех вокруг, ну а что, ему это свойственно, что делают норны, прядут, что же еще. Так что вскоре эпоха лепки закончилась, а ведь собирались хорошенько так поторговать чашками, последние чашки здорово выросли в цене - а дальше начались сплошные клубки, уже не такие популярные, как чашки, все уже сидели, наматывая волокно на карандаши.

Потом появился токарный станочек. Тимофей долго слушал объяснения Ангелины о том, каким должно выглядеть правильное веретено, вздохнул и достал где-то советский еще станочек по дереву и связку можжевеловых палок. Теперь все участницы прядильного безумия сидели с настоящими веретёнами, подсобка клуба наполнилась стружками и ароматом можжевельника, а приходящие полепить нервно озирались, особенно в тех случаях, когда прядильщиц оказывалось трое, и либо ретировались, либо тоже хватались за пучок шерсти. Дело исправил Давид: когда среди трёх норн усаживался с веретеном этот кандидат в библейские патриархи, картинка становилось настолько экуменически-абсурдной, что уже никого не пугала.

Электрическую прялку опробовали и признали бездушной. Этой громыхающей машинкой судьбу не изменишь, нет в ней силы настоящего искусства. О классической деревянной прялке с колесом мечтали, но Ангелина подозревала, что и эта механизация всё испортит. Каждый миллиметр нити надо ощупать и приласкать своими пальцами, большим и указательным, только тогда это будет нить, имеющая настоящую силу и смысл.

Время шло, клубочки копились, а потом постепенно начали и раскупаться. Одно дело повертеть в руках в магазине неоправданно дорогой клубочек, другое - смотреть, как мешок непонятных клочков превращается в настоящие нитки. Ангелина воодушевилась и достала где-то мешок шерсти яка, потому что интересно же прясть разное, а всё остальное уже попробовали. А яка, говорят, моль не ест. Моль - это важно, весь клуб был уже набит пижмой и лавандой после того, как моль подгрызла целый мешок верблюжьей шерсти. Спряли и яка.

До пространства под полом добрались потому, что Тимофей уронил наковальню. Нёс её из подсобки, чтобы выковать из медного прута подвеску с крючками для клубков, и тут Ангелина говорит:

- Мамонта бы достать. Читала у Джека Лондона, кажется, про мокасины из мамонта, там длинная шерсть упоминалась...

Тут Тим наковальню и выронил. Приятно, конечно, помогать подруге, когда это простое какое-нибудь рукоделие: веретено выточить, полку сколотить. Но вот мамонта достать - перебор, конечно. Поднял наковальню, а она проломила фанерину под линолеумом, линолеум в клубе положили промышленный, дорогой, так что он не прорвался, а только продавился, а вот фанерина не выдержала.

- Так, девочки, - командует Тимофей, - идите-ка прясть во двор, у меня есть подходящий кусок фанеры, я сразу и починю.

Ангелина и Маша послушно подхватили свои кудели и вымелись на скамейку снаружи. Соседей ничем не удивишь. Обитатели бывшей дворницкой иногда выносят из избы вещи пострашнее тихого прядения, тут даже и умилятся, может быть.

Но Ангелина как-то мало прихватила кудели, быстро её ссучила и запросилась обратно.

Внутри половина линолеума была закатана в рулон, к счастью, под линолеумом фанера была привинчена к лагам небольшими кусками, только и работы было, что выпилить электролобзиком нужный размер заплатки, отвинтить проломленный кусок и привинтить новый - это Тимофей и делал. И вот как раз на месте отвинченного куска пола ясно был виден между лагов желтый минеральный утеплитель, очень похожий на стриженую шерсть.

Ангелина кинулась к утеплителю и принялась на пробу скручивать его в пальцах. Волокно короткое, конечно, но вроде как у Бажова прядильщица какое-то масло использовала.

- Брось каку, - рычит Тимофей, - это не шерсть!

- А что, асбест? Так это еще веселее, помнишь, у Бажова про негорючие кружева?

- Я-то помню. Вредное занятие, хотя они там и малахит точили, тоже вредное занятие. Но это же и не асбест! Это стекловолокно. Во-первых, оно не прядётся. А во-вторых, ты нам живой нужна и с целыми пальцами. Я тебе лучше шерсть мамонта достану рано или поздно, вот как откопают нового - так сразу и достану. Только отойди от дырки.

- Ладно-ладно, - вздыхает Ангелина, - у меня еще як не допрядён и пекинес с вискозой.

- Погулять бы тебе, - предлагает Тимофей, - поехали завтра на Канонерку? Только чур без веретена.

- Изверг. Ладно, поехали.

Назавтра выехали не слишком рано, на маршруточном кольце купили бутылку воды и лаваш, походную заварочную кружку и жестяную чайницу с улуном Тимофей прихватил еще из дома, шли к ближайшему кострищу не торопясь, нога за ногу, по горящей набережной. Кто знает, почему на Канонерке земля под ногами горит - но горит без дураков, причем, уже давно. Из-под земли вырываются тонкие струйки дыма, прозрачные, похожие на начёсанную для прядения прядь нежной шерсти. Ангелина думает, что вот это бы спрясть, но держит себя в руках, обещала же другу выходной. Решимости хватает до конца жилой зоны острова, где Ангелину встречает серебристый тополь, цветущий не в июне, как все остальные, а в июле, да еще так бурно и пышно и прямо на высоте ангелининого невеликого роста.

- Тополиная рубашка, - говорит Ангелина сомнамбулически, - говорят, трудно прясть, волокно короткое, но возможно! Прости, устоять невозможно.

Тимофей вздыхает, вытряхивает лаваш из пакета прямо в сумку и протягивает пакет Ангелине. Вот так начинания, вознёсшиеся мощно... Ангелина принимается набивать пакет пухом, Тимофей присаживается было на берег покурить, надеясь переждать приступ жадности, но, устав ждать, присоединяется к сборам.

Дальше гуляют уже втроём: Тим, Ангелина и мешок пуха. Тимофей всё-таки дотаскивает её до конца косы, где в будний день так мало народа и можно выбрать себе приятное кострище, но там уже понимает, что помощи в сборе хвороста не будет, потому что Ангелина угнездилась на серебристом осиновом бревне и пытается крутить первую тополиную нитку. Так что сам, всё сам. Собирает хворост, разводит костерок, устанавливает кружку с водой на два камня и кирпич, усаживается на камень подкидывать и подкладывать веточки. Рядом на двух кирпичах уже расставлены чайница и две деревянные пиалушки.

- Похоже, тут тоже нужно масло, - наконец, вздыхает Ангелина, - или добавить той же вискозы. Ни масла, ни вискозы, ни интернета, чтобы посмотреть, как это делают.

- Вот и хорошо, - говорит Тимофей, - тогда посмотри за костром, а я еще за дровами схожу.

Ангелина садится к костру, Тимофей идёт за дровами на правый берег, а погода-то изменилась. Только что было ясное небо, и вдруг набежала туча и посыпал быстрый дождь, пронизанный из-под тучи лучами позднего солнца. Долго же пух собирали, уже почти закат. Солнечный дождь прекратился и превратился в пасмурную серость, а потом обратно без перехода в совершенную ясность.

- Погода с цепи сорвалась, - рапортует Ангелина Тимофею, вернувшемуся с грудой плавника, - зато вода закипела. Заваривай!

При помощи одной кружки не проведёшь, конечно, настоящую задумчивую церемонию, но просто заварить чаю можно. Высыпать улун в кружку, подождать минуту, да и выпить. И лавашом закусить, без пакета он не жилец, тянуть с ним не стоит. Тимофей углубляется в костёр, чтобы получше уложить плавник, пускай неторопливо горит сам, чтобы не заниматься подкидыванием каждую минуту, а когда поднимает голову, всё вокруг бело, ничего не видно, кроме Ангелины, сидящей рядом с белым пучком тополиной кудели в руках.

- Вот это туманище внезапно, - говорит Ангелина, - еле тебя видно. А весь остальной мир спёрли.

- Как будто ты тут сидишь и прядёшь туман. Пух у тебя такого же цвета.

- Прясть туман - это любопытно! - оживляется Ангелина, но туман уже становится прозрачнее, сходит на нет, и берег снова обнимают яркие закатные лучи. А туман уползает дальше по морскому каналу, прямо на запад, как исполинский белый пушистый зверь.

- Вот это да. Оно через нас проползло.

- Может, там еще таких дают? - Ангелина соскакивает с бревна и бежит на левый берег, за руины таможни, чтобы посмотреть вверх по течению, нет ли там еще туманных зверей. Но там ползёт пароход, огромный, синий. Теперь пароход и низинное облако плывут друг за другом по каналу, как равноправные суда в караване, а Ангелина возвращается уделить наконец внимание чаю, ну, парень старался, неловко же не попробовать.

- Слушай, а зачем вам все эти нитки? - спрашивает Тимофей, - все прядут, никто не вяжет.

- Мир заштопать, что ли? - предполагает Ангелина, - мы об этом не думали. Нитки - это просто круто. Нитками что угодно можно делать.

Улун у Тимофея в этот раз приятный, копчёный, в самый раз для костра. И лаваш еще не засох. Но Ангелина сидит, как на иголках: раз тут у них такой перемежающийся караван, значит, после парохода должно быть еще облако! И, невежливо выхлебав чай, снова бежит к берегу канала, и там действительно ползёт, обрамлённое лесом слева и промзоной порта справа, туманное животное.

- Ну вот, - восклицает Ангелина шепотом, - тут и впрямь еще таких дают! Ну, этого я точно поймаю! - и, усевшись на опрокинутую в канал осину, протягивает руки навстречу туману.

Через пару минут Тимофей почти теряет её из вида. Темное пятнышко в непроглядном тумане, быстро шевелящее ложноножками, где я, кто это и кто я?! Но наваждение проходит быстро, и снова уползает вниз по течению туманный зверь, а к костру возвращается очень довольная прядильщица с клубочком полупрозрачных бесплотных ниток.

- Так не бывает, - говорит Тимофей.

- Не бывает, - кивает Ангелина, - но мы никому не скажем. Я их здесь и потрачу. А вот срежь-ка мне длинный прутик, ростом примерно с меня.

Тимофей послушно поднимается наверх, в кусты, срезает там прут ракитника и возвращается к кострищу. Там Ангелина быстро сворачивает из ветки кольцо и плетёт на нём паутину, ловец снов, искусство пауков и индейцев. Потом привязывает к ловцу на той же нити ключ от неизвестно чего, завалявшийся в кармане, деревянную бусину из того же кармана и обёрнутый ниткой кусочек плавника. Потом, повертев в пальцах совсем уже маленький клубочек, наматывает остаток нитки вокруг обруча. Получается серебристый ловец снов, Ангелина прилаживает его на ветку старого ракитника так, чтобы с осинового бревна сквозь него было видно заходящее солнце. И фотографирует смартфончиком получившуюся картину: солнце в паутине сноловки, берег моря, море.

- Так это ты ради фоточки?! - поражается Тимофей. Ангелина уверенно кивает, но Тим сам видит, что не всё так просто: сноловка висит себе спокойно на кусте, как заплатка в небе, как штопка на носке, как нужная вещь на своём месте.

Ангелина сидит с пиалкой чая и с таким расслабленно-потусторонним лицом, что Тимофей не выдерживает и спрашивает:

- А что теперь с тополем? Уж неинтересно?

- Ну уж нетушки! - Ангелина оживляется и жадно обхватывает пакет с тополем, - думаешь, после того, как сделал невозможное, уже и делать ничего не надо? Да прясть тополиный пух еще невозможнее. Мы еще с этим запаримся и поседеем. Но это по крайней мере можно хотя бы обсудить с ребятами.

По дороге к маршрутке Ангелина всё-таки отстаёт от Тимофея на пару шагов, подхватывает и заталкивает в пакет с пухом прядь подземного дыма. Мы не будем об этом говорить. Но кто запретит нам это сделать.