Кошки, мышки, сыр, луна и одуванчики
Jul. 26th, 2005 01:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kattrendС кошками у меня какая-то раздражающая связь - примерно с пятилетнего возраста, когда я узнала, что кошка и я по-английски звучим одинаково.
И не то чтобы очень я их любила (есть ведь люди, истово любящие кошек, и со многими я дружу), так вот я - нет. Мне нравится кошка, как графический объект. Линии ее тела плавны, пропорции логичны, рисовать ее просто, а покупаются кошки любых видов очень неплохо. При этом ничего знакового, как, например, в драконе, единороге или лошади, нет для меня в кошке. Изредка я могу их уважать за хорошую работу. И то это не кошки, а коты.
Ну да, за ловлю мышек.
Лучший кот в моей жизни, кроме моего Брыся, уважаемого за верность и терпение, жил у нас на верфи. Маленький, коренастый, белый с серыми пятнами, истребил он всех мышей Ботного дома, а потом принялся и за крыс. Звали его Сурик. Попал он на верфь совсем маленьким котенком, сходу вляпался в корабельный сурик, наоставлял везде следов маленьких кошачьих лапок и обрел имя. Несколько лет был он верным хранителем дома, пока не появился на верфи парень, не выносящий кошек. Когда Сурик в третий раз был выкинут из чердачного окошка на газон, он понял, что здесь ему больше жизни не будет и ушел от нас к рыбакам. И пропасть бы Ботному дому из-за мышей, когда бы не пропала вся верфь из-за строящейся набережной.
Что касается сыра, то в той нашей жизни был он нам дорог, и мыши наши его не ели, не могли найти. За строительство корабля поначалу денег не платили вовсе, потом платили мало, а если деньги появлялись, набрасывались мы на мясо. Фирменные блюда: пельмени для обычных дней и шашлык для праздника. Мой же сырный праздник состоялся однажды вечером в переходе, где я, как всегда, насвистывала себе деньжат на ужин, и добрый человек положил мне в шляпу килограмм сыра. Счастье! Играть я больше не стала, потому что слюнки потекли.
Небо над верфью всегда было удивительным - и ясное, и с какой-нибудь шквалистой нависающей тучей, и наполненное пушистыми снежинками, и в перламутровых разводах - сама видела, как какой-нибудь лишенный обычно романтичности прошедший армию строитель в грязном комбинезоне застывает посреди верфи, глядя в невероятное мозаичное жемчужное небо, забывая, куда шел, зачем шел. А луна была удовольствием индивидуальным. На ночь оставалось мало народу, иногда мне приходилось оставаться одной - под твердым холодным плоским небесным фонарём. Жаль, что в ту самую прекрасную для меня ночь первой вахты на спущенном на воду корабле - луны не было. И даже пошел мелкий дождик. Я на него мало внимания обратила - так хорошо мне было одной на новорожденном корабле, который ворочался, дышал, привыкал к воде - но навернулась на мокром трапе и пару минут думала, что вот сейчас и рожу, но обошлось, Аська родилась через три недели. Но за эти три недели успело мне присниться, как рожаю я ее, сидя верхом на бушприте; и очень потом любила я это место, сидеть на котором можно было только под предлогом наблюдения за кем-нибудь, залезшим на блинда-марс.
Аська первый раз пошла со мной в море, когда ей было четыре с половиной. Очень быстро привыкла она к тому, что вокруг открытое море, и только однажды перепугала меня, наглухо куда-то девшись, я уже начала думать нехорошее. Где-то полчаса искала я ее по всем шхеркам, и выяснила под конец, что ребенок давно и спокойно спит в не раз обшаренной каюте, забившись в щель между матрасом и переборкой. Когда мы вернулись в Питер и Аську выпустили из рук, она понеслась со всех ног на берег, покрытый поздними одуванчиками, в синей своей корабельной фланке, и уселась там, торча золотой головкой а-ля гипертрофированный цветок. И, конечно, всякого рода журналисты не могли пройти мимо такой картины: ребенок, прожаренный солнцем, просоленный морем, соскучился по одуванчикам, и не одну интервьюшечку взяли у нее в этот момент.
И не то чтобы очень я их любила (есть ведь люди, истово любящие кошек, и со многими я дружу), так вот я - нет. Мне нравится кошка, как графический объект. Линии ее тела плавны, пропорции логичны, рисовать ее просто, а покупаются кошки любых видов очень неплохо. При этом ничего знакового, как, например, в драконе, единороге или лошади, нет для меня в кошке. Изредка я могу их уважать за хорошую работу. И то это не кошки, а коты.
Ну да, за ловлю мышек.
Лучший кот в моей жизни, кроме моего Брыся, уважаемого за верность и терпение, жил у нас на верфи. Маленький, коренастый, белый с серыми пятнами, истребил он всех мышей Ботного дома, а потом принялся и за крыс. Звали его Сурик. Попал он на верфь совсем маленьким котенком, сходу вляпался в корабельный сурик, наоставлял везде следов маленьких кошачьих лапок и обрел имя. Несколько лет был он верным хранителем дома, пока не появился на верфи парень, не выносящий кошек. Когда Сурик в третий раз был выкинут из чердачного окошка на газон, он понял, что здесь ему больше жизни не будет и ушел от нас к рыбакам. И пропасть бы Ботному дому из-за мышей, когда бы не пропала вся верфь из-за строящейся набережной.
Что касается сыра, то в той нашей жизни был он нам дорог, и мыши наши его не ели, не могли найти. За строительство корабля поначалу денег не платили вовсе, потом платили мало, а если деньги появлялись, набрасывались мы на мясо. Фирменные блюда: пельмени для обычных дней и шашлык для праздника. Мой же сырный праздник состоялся однажды вечером в переходе, где я, как всегда, насвистывала себе деньжат на ужин, и добрый человек положил мне в шляпу килограмм сыра. Счастье! Играть я больше не стала, потому что слюнки потекли.
Небо над верфью всегда было удивительным - и ясное, и с какой-нибудь шквалистой нависающей тучей, и наполненное пушистыми снежинками, и в перламутровых разводах - сама видела, как какой-нибудь лишенный обычно романтичности прошедший армию строитель в грязном комбинезоне застывает посреди верфи, глядя в невероятное мозаичное жемчужное небо, забывая, куда шел, зачем шел. А луна была удовольствием индивидуальным. На ночь оставалось мало народу, иногда мне приходилось оставаться одной - под твердым холодным плоским небесным фонарём. Жаль, что в ту самую прекрасную для меня ночь первой вахты на спущенном на воду корабле - луны не было. И даже пошел мелкий дождик. Я на него мало внимания обратила - так хорошо мне было одной на новорожденном корабле, который ворочался, дышал, привыкал к воде - но навернулась на мокром трапе и пару минут думала, что вот сейчас и рожу, но обошлось, Аська родилась через три недели. Но за эти три недели успело мне присниться, как рожаю я ее, сидя верхом на бушприте; и очень потом любила я это место, сидеть на котором можно было только под предлогом наблюдения за кем-нибудь, залезшим на блинда-марс.
Аська первый раз пошла со мной в море, когда ей было четыре с половиной. Очень быстро привыкла она к тому, что вокруг открытое море, и только однажды перепугала меня, наглухо куда-то девшись, я уже начала думать нехорошее. Где-то полчаса искала я ее по всем шхеркам, и выяснила под конец, что ребенок давно и спокойно спит в не раз обшаренной каюте, забившись в щель между матрасом и переборкой. Когда мы вернулись в Питер и Аську выпустили из рук, она понеслась со всех ног на берег, покрытый поздними одуванчиками, в синей своей корабельной фланке, и уселась там, торча золотой головкой а-ля гипертрофированный цветок. И, конечно, всякого рода журналисты не могли пройти мимо такой картины: ребенок, прожаренный солнцем, просоленный морем, соскучился по одуванчикам, и не одну интервьюшечку взяли у нее в этот момент.
